Огромный собор был без крыши.
— XIII век, — пояснил Брендан. — Крыша снесена в XVIII веке по приказу недоброй памяти протестантского пресвитера здешнего прихода.
Потом мы поднялись на Круглую башню и полюбовались открывавшимся оттуда видом на равнину и развалины аббатства Ор.
Потом мы спустились на кладбище, находившееся по соседству с собором. На лужайке, прилегавшей к кладбищу, мирно паслись овцы. Архиепископы были похоронены в нишах в стенах собора, люди попроще — на церковном дворе.
— Когда я стану глубоким стариком, — сказал Брендан, — а я, знаете ли, собираюсь прожить очень долго, и когда почувствую приближение конца, я перееду жить сюда, на Кашел, чтобы закончить свои дни возле этих руин, лугов и овечек.
Начался дождь, и мы с Бренданом спустились с горы и отправились во дворец древней королевы Анны, который потом превратился в резиденцию местных англиканских архиепископов. Теперь в этом здании находился роскошный отель и кафе, где мы пообедали.
— А Лотти вы сюда привозили? — спросила я.
— Да, но из этого ничего не вышло. Она не любительница старины и старинных легенд. И потом, для Лотти поехать сюда вообще не значило куда-то поехать. Поездкой она считала путешествие в Лондон или в Париж.
— Или в Копенгаген?
— Да.
— Вам было трудно с ней, но вы любили ее?
— Я говорил, что влюбился в нее в первую ночь в Дании. Любовь приходит обычно после влюбленности или же не приходит вообще.
— А у вас с ней как было?
— Знаете, — он покачал головой, — любовь для Лотти была тяжелым бременем. Не знаю уж, насколько она сама понимала это, но это было так. Она старалась не принимать ничего слишком всерьез. Но Коннор ко всему относился серьезно, особенно к стеклоделию Шериданов и к браку. Ей это стало досаждать, да и пугало ее. Поэтому-то ее и заинтересовал я, казавшийся в ее глазах легким человеком. Но она не знала, что я, хотя и несу всякий вздор, не менее серьезен, чем Коннор. Ей был нужен товарищ для игр, а мне — чтобы меня любили. Когда я стал понимать, что ждать нечего, готов был порвать с ней.
— Но все же вы собирались ехать с ней в Копенгаген?
Я старалась выглядеть скептиком. Брендан сейчас затронул мое больное место, которого прежде никто не касался, — глубокой потребности знать, что есть на свете мужчина, которому настоящая любовь нужна не меньше, чем мне самой. Он готов был принять на себя ответственность за любимого человека и не боялся бремени любви. Я даже втайне позавидовала Лотти, которая отвергла такую любовь, что для меня было очень странно. Из всех вещей, которые были в ее жизни, она не сумела распорядиться самым ценным. Ей предлагали любовь, она же стремилась только к наслаждениям.
— Путешествия в Копенгаген все равно бы не было, — ответил Брендан. — В ту самую ночь я собирался сказать Лотти, что из этой затеи ничего не выйдет, что ей следует лететь сразу в Лондон (как она и сказала об этом Коннору), а мне — отправиться в Копенгаген, чтобы заняться своей работой; к тому же я намерен подобрать себе замену. Да, я собирался бежать от нее. Но я не успел ей сказать об этом. Она погибла, а Коннор и Прегер просто знали, что она ехала ко мне.
— Вы рассказали им о своем решении?
— То есть отрекся ли я от Лотти, когда ее уже не было в живых? Нет. В конце концов, мы оба были виноваты, состоялось бы путешествие в Копенгаген или нет.
Брендан расплатился с официантом, и мы вышли на улицу.
Всю дорогу до Мирмаунта мы молчали и много курили.
Когда Брендан привез меня в Мирмаунт, все еще лил дождь.
— Вы могли бы, — сказал он, — на прощание поцеловать ирландца в его последний день на родной земле? Все же он возил вас на гору Королей!
Я наклонилась к нему. В нашем долгом поцелуе смешались чувства сладости и горечи. Перед тем как нам расстаться совсем, он спросил:
— Увидимся ли мы с вами еще когда-нибудь?
Я не знала ответа, да он и не ожидал его. Выходя из машины, я словно бы почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову. В одном из верхних окон я разглядела лицо Коннора. Он не отвел взгляда. Но смотрел на меня с чувством самоуверенности, которое отличало его. Он, конечно, видел, как подъехала машина, и, возможно, догадался, что произошло между нами.
Войдя в дом, я увидела в окно, как отъехала и скрылась из виду машина Кэролла. Мне хотелось закричать, чтобы он вернулся, но я, конечно, не посмела это сделать. Поднявшись на свой этаж, я ожидала, что Коннор выйдет из комнаты, но ничего не произошло. И все же я почти физически ощущала его недовольство. Впервые мне подумалось: а только ли себялюбие Лотти заставляло ее бежать от Коннора?
Когда я пришла в спальню леди Мод, Энни принесла нам чай и сказала, что Коннор уехал и к ужину его не будет.
— Мистер Коннор, знаете, стал очень беспокойным, — добавила она. — Совсем как тогда...
— Не надо сплетничать, Энни, — оборвала ее старая леди.
Я удивилась, что она до сих пор не знает, что так разговаривать с прислугой уже не следует, если хочешь, чтобы тебе служили. Но Энни покорно ответила:
— Да, миледи. — Видимо, Тирели для кого-то существовали вполне реально.
Вечер шел своим чередом. Я спросила леди Мод, не нужно ли что-нибудь заштопать, но она пренебрежительно махнула рукой, сказав, что это всегда может сделать Энни (по салфеткам, которыми мы пользовались, я уже могла судить о степени швейного «искусства» Энни). Мне было предложено читать вслух любимую статью леди Мод о Гималаях из старого номера «Нэшнл джиографикс». Описание заснеженных горных вершин, видимо, действовало на нее успокаивающе.
— Завтра мы начнем читать «Жизнь Мальборо» Черчилля, — объявила она, показав на книжные полки, уставленные томами Черчилля, начиная от рассказа об Англо-бурской войне и кончая эпохой Второй мировой войны. Я вдруг со страхом подумала, что могу стать пленницей в этом странном мирке прошлого.
Когда я уже принимала ванну, услышала в коридоре голос Коннора, который разговаривал с Сапфир.
Ложась спать на этот раз в комнате миссис О'Ши, я снова подумала об этой старой аристократке, живущей в воображаемом мире, которой нет дела до окружающей ее действительности. И, как до этого о себе, я подумала о том, в какой мере Коннор Шеридан стал невольником этого дома и этого мира.
И снова меня разбудили среди ночи, только на этот раз более грубо. Это была миссис О'Ши.
— Ради бога, проснитесь, мисс! Вставайте же! — повторяла она, тряся меня за плечо. — Надо срочно вызвать доктора Доннели!
— Что случилось? — спросила я, с трудом открывая глаза. Голова у меня болела, и я чувствовала себя как-то странно.
— Газ — вот что случилось. Газовая горелка в ванной была открыта, а пламя погасло, и бог знает что теперь сталось с моей пациенткой. Позвоните скорее доктору, надо вызвать «скорую помощь».
— Мора, Мора! Вы здесь? — послышался вдруг из спальни голос леди Мод.
— Это она, — сказала сиделка. — Слава богу, кажется, ничего страшного. Не теряйте времени, звоните доктору Доннели! А «скорая помощь», видимо, не нужна. — С этими словами она прошла в спальню и заговорила со своей пациенткой, как всегда, громко и внушительно.
Я надела шлепанцы, набросила халатик и побежала в кабинет Коннора. До доктора я дозвонилась сразу и объяснила ему ситуацию, насколько поняла ее сама.
— Я сейчас приеду, — ответил он.
«Где же, черт возьми, Коннор?» — подумала я раздраженно.
Коннор был уже в спальне леди Мод, где вокруг нее суетились миссис О'Ши и Энни. Окна спальни и ванной были открыты; в комнате действительно пахло газом, но не очень сильно. Коннор нагнулся и поднял какой-то предмет, лежавший у двери в ванную. Я разглядела, что это был резиновый банный коврик. Увидев меня, он бросил его на ванну (коврик обычно висел на ее бортике), но промахнулся (возможно, специально), и коврик шлепнулся на пол. Поверх пижамы он надел роскошный темно-синий халат. Возможно, это был подарок Лотти. И его слишком торжественный вид, и его нарочитая сдержанность — словно он был на официальном приеме — почему-то раздражали меня.