Подобный разговор происходил еще не раз, потому что Клава все не решалась, но Батурин твердо стоял на своем и добился того, что они поженились. Родившегося вскоре сына он записал на свою фамилию, так что никто ничего и не узнал. Жили они сначала в комнате, после получили квартиру. Тогда было уже двое сыновей — погодки, но жизнь, как видно, не удалась. Внешне все выглядело настолько хорошо, что им даже завидовали, но Батурин чувствовал, что Клава с каждым днем отдаляется от него все дальше, и в конце концов понял, что она его совсем не любит и не полюбит никогда. Клава была верной женой, заботливой матерью, но оставалась равнодушна и к нему и к их жизни. Она старалась этого не показывать, относилась к мужу заботливо, но в этой заботе проскальзывала какая-то повинность. К тому же на хорошем отношении ничего не построишь, и каждый знает, что через два-три года семейной жизни вряд ли можно что-нибудь утаить друг от друга. Батурин мучился, уговаривал себя тем, что многие люди живут без любви, что некоторые скандалят и расходятся по нескольку раз, но тем не менее живут. Иногда ему казалось, что, если бы они ругались, было бы легче, но с Клавой невозможно было поругаться, потому что она при первых же словах опускала глаза и говорила:
— Это я виновата.
И говорила так, будто хотела напомнить что-то другое.
Иногда, когда Батурин рассказывал ей о чем-то, она слушала, кивала, а потом вдруг задумывалась, замирала и взгляд ее становился невидящим. Батурин готов был поклясться, что в такие секунды она о нем даже не помнила, он замолкал. А Клава, спохватившись, виновато смотрела на него, но даже не оправдывалась. Да и что она могла сказать?.. Она никогда не говорила о своем прошлом, Батурин и не расспрашивал, но когда она вот так задумывалась, он был уверен — она вспоминала того, кто остался в том прошлом. И остался, как видно, надолго.
Терзаясь, Батурин думал о том, что своим поступком он вроде бы привязал Клаву и теперь она не может ни уйти, потому что не хочет обижать его, ни возразить, когда он не прав. Видно было, что Клава жалеет о замужестве, молчит и терпит. Молчал и Батурин, боясь, как бы в гневе не сказать лишнее, а главное — боялся, что Клава уйдет от него, потому что любил ее сильнее прежнего.
Однажды летом Клава с детьми поехала в село к матери и оттуда написала, что в Иваново больше не вернется. Просила прислать детям одежду к осени. Батурин сразу же взял отпуск и поехал; где-то в глубине души сидела мысль о том, что именно в селе живет тот, кто держит Клаву столько лет и не отпускает. Но, приехав и пожив, он убедился, что никого там у Клавы нет да и не было.
Клава не удивилась его приезду; как оказалось, даже ждала — ждала, что будет именно так, — но о возвращении и говорить не хотела. Мать Клавы — крепкая старуха с черным, вроде бы цыганским лицом, — услышав такие новости, горестно качала головой и рассказывала зятю о том, что у нее старшие дочери — люди как люди, из дому, конечно, поразъехались, но живут с мужьями хорошо, а вот Клава всегда норовит сделать что-то не так.
— Ото такая с малых лет, — сказала она Батурину. — Заберет если что в голову, не выбьешь ничем.
Но с того дня бубнила Клаве о том, что у нее добрый муж, что детям нужен отец, сердилась, дулась и ворчала; и так, с двух сторон, одолели они Клаву, которая, отбиваясь от них, то сердилась, то посмеивалась. А решившись ехать, вроде бы махнула на все рукой и даже повеселела, да только перед самым отъездом, когда они были с мужем вдвоем, вдруг сказала:
— Пожалел ты меня… и снова жалеешь. — Помолчала и добавила: — Не надо жалеть, потому что жалость твоя без ножа режет.
И равнодушно слушала, как Батурин в который раз доказывал, что не жалел, а любил и любит теперь. Он злился, нервничал и говорил с такой же живостью, как говорил когда-то, и Клава, вспомнив об этом, тихо посмеялась, затем вздохнула и чуть было не сказала: «Но я-то не люблю тебя!» Промолчала, хотя он и так понял, когда она проговорила:
— Поедем… Как только жить будем — не знаю.
Через полгода они развелись.
Так просила Клава, и Батурин уступил, потому что устал мучиться: Клава не замечала его вовсе, и другой раз казалось, не приди он домой, она и не вспомнит. Тяжело было думать, что останется он без семьи, без сыновей, которых он очень любил, и Батурин уехал как можно дальше. Вот так и оказался в Мурманске… Клава на алименты не подавала, и он обещал высылать по пятьдесят рублей.
— Если смогу, пришлю больше…
— Как хочешь, — равнодушно ответила Клава, и это было последнее, что он от нее слышал.
Все эти годы Батурин исправно посылал деньги, получал короткие письма от сыновей. Клава не написала ни строчки, будто бы все эти дела ее не касались, а Батурин поэтому и не смог пересилить себя и поехать в Иваново. Может, поэтому его так взволновала короткая телеграмма, подписанная: «Клава». В этом имени для него была половина жизни, если не больше, и он сразу же поехал. Оказалось, старший сын простудился и опасно заболел, врачи опасались за его жизнь. Клава была в отчаянье и вызвала Батурина, будто бы именно он мог помочь сыну… А Батурин, пока добирался, с надеждой думал, что, может, все не так опасно и что Клава нашла этот предлог, пожалев о разводе. В такое мало верилось, но он готов был верить во что угодно, потому что не позабыл Клаву.