Снег давно успокоился, лежал себе тихо на земле, кое-где уже потемнел. Небо было чистое и синее. Анастасия ничего этого не видела, плелась, неровно как-то ставила больную ногу и беззвучно плакала.
Варенька
Дом стоял недалеко от края высокого глинистого обрыва, и рамы его окон, свежеподкрашенные синим, весело глядели на открывавшуюся за обрывом речную гладь, светлую от летнего неба, серебристую от течения и легкой зыби. Противоположный берег реки, плавно изгибаясь в этом месте, желтел полоской намытого песка, за ним зеленела трава, а чуть дальше начинался сосновый бор, за которым уже невозможно было разглядеть что-либо.
У дома стоял крепкий, блестевший свежим деревом сарай на две двери, крытый шифером, перед ним росли три молодые и одна старая яблоня, между которыми, точно какая-то отметка, торчал в картофельной ботве черенок лопаты. Огород был большой, вытянутый клином в степь и обозначенный тонкими жердями.
Дуров, как только подошел к дому, так сразу же и признал его, и крыльцо с двумя резными столбиками и перилами, и железную крышу, на которой красовался флюгер-петушок. Колодец тоже был на старом месте у ворот, но сруб у него — новый… Дуров видел все это двадцать лет назад, и как только уговорил хозяйку пустить его пожить, то ушел в отведенную ему комнату и, раздвинув белые занавески, смотрел на речку, на лес и безоблачное небо. Ему хотелось поскорее выйти к обрыву, поглядеть, остались ли ступени, посидеть у воды, но отчего-то он медлил.
В комнате было просторно, прохладно и хорошо; тонкий запах перегретой пыли, исходивший от окна, напоминал о даче, на подоконнике лежали две засохшие ромашки. И если у дома пахло землей, тесом и отчего-то медом, будто неподалеку зрела гречиха, если слабый ветер приносил терпкий запах степи, настоянный на летних, уже подсыхающих травах, то в доме сладко пахло хлебом и молодой вареной картошкой, еще — укропом… Дуров долго ехал поездом, автобусом, а от Перекатов шел пешком, и теперь ему хотелось думать, что он вовсе не медлит, а отдыхает, потому что притомился за дорогу. Дурову пришло в голову, что он похож на человека, у которого совсем мало денег и который решил тем не менее истратить их, но хотел сделать это непременно с толком и не спеша. От этой мысли ему стало смешно, и он вспомнил, что лес, на который он так пристально смотрит, только с виду кажется грозным и непроходимым, а на самом деле он не такой и густой; за его узкой полосой тянется все та же степь. Где-то там, дальше, есть, правда, еще один лес — тот посерьезнее, но Дуров там не был. Он видел однажды синюю его полоску и помнил, как прежний хозяин, у которого они тогда жили, говорил, что тот лес стоящий.
Неожиданно Дуров подумал, что таких мест на земле осталось немного: мало найдется охотников жить в глуши — ни тебе соседей, ни знакомых, даже случайный путник вряд ли попадет сюда, потому что к дому ведет не широкая дорога, а узкая, еле приметная. Тропинка и та, петляя и то приближаясь к речке, то убегая от нее, пропадает кое-где в травах… Можно бы поставить дом на той стороне, ближе к лесу, хотя, возможно, первого, кто здесь поселился, и прельстило высокое, привольное, открытое всем ветрам место.
Выходя из дома, Дуров повстречался на крыльце с хозяйкой, взглянувшей на него все еще настороженно.
— Пройду к речке, — сказал Дуров, лишь бы не разойтись молча. — Вы уж… — начал он, но тут же замолчал и непонятно отчего смутился.
Он хотел сказать: «Вы уж потерпите пару дней», но одернул себя, решив, что не годится повторять одно и то же. И смутился еще больше.
Женщина какую-то секунду смотрела на него внимательно и цепко, будто хотела все же разгадать, что он за человек.
— Вот там, — она махнула рукой в сторону реки, — сходни есть. Если покататься хотите, то и лодка там. На замок припнута, да то так — для виду. Дерните дужку…
Она поправила на голове белый выгоревший платок, натянув его больше на лоб, отчего вид ее стал еще строже, и добавила:
— А так и не знаю, что вам еще… Если бы муж был, тогда, может, что и придумал бы… Порыбачили бы. — Улыбнулась еле приметно: — Что тут у нас — глухомань.
— Да мне ничего и не надо, — заверил ее Дуров. — И развлекать меня не надо, поживу пару дней — и на том, как говорят, спасибо…
— Ну да живите, — разрешила хозяйка, будто продолжая первый их разговор, и пошла в сени так скоро, словно бы и не останавливалась на крыльце.
Дуров потоптался в нерешительности и пошел к реке. Его провожали два пятнистых огромных пса, скрытных и молчаливых, они держались сзади, как конвой. За изгородью тропинка шла по невысокой, молодой траве, выросшей после покоса, и Дурову подумалось, что рано он приехал и ничего не услышит. «Но все же приехал, — сказал он тихо и нарочито весело. — Шутка ли — двадцать лет прошло!» Радости от этих слов он, однако, не почувствовал и еще раз подумал, как все-таки неудобно вышло: хозяин в отъезде, а хозяйка, выскочившая на лай своих сторожей, не хотела даже слышать о квартиранте и заговорила приветливее только тогда, когда Дуров сказал, откуда он приехал, и показал документы.