— Кто убил Курочкина и зачем?
— Матвей Сафонов, патрульный, приписанный к северному отделению полиции. Молодой дурачок вместо того, чтобы накрыть наркодилерскую точку и честно заслужить повышение, решил войти в дело. По пьяной лавке проболтался Курочкину, дал попробовать этой дури, но тот оказался крепким перцем, не проникся. Поначалу он не представлял угрозы, стучать на приятеля и коллегу здесь не принято, как и у нас, но Сафонов начал наглеть, и тогда Курочкин решил с большой помпой его взять. Ему хотелось славы.
— То есть ты завербовал Сафонова?
Петровский снисходительно усмехнулся.
— Серега, их можно брать голыми руками, они ж тут как дети. «На дурака не нужен нож». Вон как девушку свою ты завербовал, любо-дорого посмотреть…
Аня покраснела. Я мягко опустил руку ей на плечо.
— Он вышел на меня, — продолжил политтехнолог, — мы посидели в ресторане, слово за слово, парень поплыл. Я обладаю даром убеждения, ты же знаешь, на себе испытал. Позже, правда, выяснилось, что парень неуправляемый, не очень трепетно относится к инструкциям.
— Кто устроил взрыв?
Петровский цокнул языком.
— Вот тут у меня вопросы. За день до этого они сидели в «Лагуне», потом ночевали у Сафонова. Один утром вышел на дежурство, а другой еле проспался и забил на службу. Но на стадионе были оба. Увы, вечером того же дня задушенный Курочкин уже плыл вниз по течению Зюзелги, и я тебе честно скажу… — Петровский приложил руку к груди, — …взрыва я не ожидал. Кто и где достал столько тротила, кто и когда заложил его под трибунами, я понятия не имею. Знаю только, что Сафонов вышел из-под контроля — возьми хоть эту бедную девочку, его армянскую подружку, которую он приревновал и в результате замочил из чужого оружия. Я, кстати, думаю, что он в ту ночь сам был под коксом. В общем, у местных копов еще полно работы, но мне ни взрыв, ни наркоту ты не пришьешь.
Теперь уже я посмотрел на часы. Если расчеты верны, то поезд проедет мимо нас через четыре минуты.
— Что-то еще? — участливо спросил Петровский.
— Да. Не строй из себя благородного дона. Ты послал мента убить напоследок мою женщину.
Аня вздрогнула под моей рукой. На лицо Петровского набежала тень.
— Я не заказываю убийства, — холодно произнес он, — и никогда этого не делал. Я попросил всего лишь присмотреть за ней, пока все не закончится, но к тому времени он был уже на нервах.
— Попросил парня под коксом и с потерей управляемости? Ты псих!
— Ты его грохнул?
— Будет жить. Поправится и даст показания. — Я поднял свой револьвер. — А теперь отгони свою тачку.
Петровский повторил мое движение. Два ствола были направлены друг на друга.
— Даже не думай, — сказал политтехнолог, поднимаясь с капота.
— Отгони тачку или поставь ее на рельсы сам. Это в твоих же интересах, тебя все ищут.
— Свалить отсюда на время шухера было бы неплохо, но закрыть нору я не дам.
— Куда ты денешься! Уйди с дороги!
Он не шелохнулся. В этот момент мы услышали гудок локомотива. Он был уже близко.
— Ты не будешь стрелять, — процедил Петровский, но уверенности в его голосе поубавилось.
— Я — буду. Уже стрелял. — Я повернулся к своим друзьям и тихо произнес: — Ребята, слишком кучно стоите.
Они поняли. Святов сделал несколько шагов в сторону и стал заходить на Петровского справа. Аня сдала назад, спрятавшись за моей спиной. Костя и Павел заходили слева. Я же пошел прямо.
— Серега, отстрели ему яйца, — предложил Паша.
— Нет, — отозвался Костя, — зачем так жестоко. Даже кота кастрировать грех. Вот руку или ногу — в самый раз.
Кольцо сжималось. Петровский уже не скрывал паники, глаза бегали с одного подступающего противника на другого. Я вспомнил расхожую киношную фразу: «Навел ствол — будь готов выстрелить». Но едва ли наш друг на это способен.
Раздался новый гудок электровоза — низкий, тревожный. Еще ближе.
— Повторяю еще раз, — сказал Петровский, — отойдите все!
Мы приближались. До Евгения Палыча оставалось всего метра три. Несмотря на уверенность и бойцовский запал, я не знал, что произойдет дальше и как действовать на самом деле. Покалечить здесь еще одного? Может, хватит с меня стрельбы?
Все случилось очень быстро — и так, как я не ожидал.
Костя вдруг остановился, медленно снял с плеча ремень своей увесистой сумки. Петровский не заметил этого маневра — он смотрел в другую сторону.