- Что там произошло?
- Мне никто не объяснял.
- Что там произошло?
- Сама догадайся.
- Что там случилось, Ринат?!
- Что-то, - сквозь сладкий сок барбариски произнес он. – К слову сказать, Сашу долго в полиции разыскивали, так и не нашли.
Его слова были сродни обману, они мало на что пролили свет, у Нины было такое чувство, будто ее обобрали.
- Давай туда съездим, - набралась смелости и предложила она.
Ринат неаккуратно смял хрустящий фантик и посмотрел на нее сузив глаза.
- Я тебе тоже денег дам, - уточнила она. – Мы же дружили, помнишь? Я найду ответ на свой вопрос, а ты спустя столько лет хоть поймешь кому служишь.
- А я считаю, ты чокнутая, - сказал он.
- Так я же не одна буду. С тобой, с твоим пистолетом, - возразила она. – Много времени прошло, ничего не изменится.
- Вот именно.
Он придвинулся ближе, он рассуждал логично, от него исходила какая-то угрожающая сила. Она машинально обернулась, словно ища подмоги, но те двое детей были на другой стороне песочницы, оранжевая рубашка девочки ярким пятнышком рдела на сентябрьском солнце, точно козырек бензозаправочной станции. Знак, предвещавший дорогу.
- Прошу тебя, - привела она единственный аргумент, которым к сожалению нельзя было опровергнуть логику.
Ринат потому и сопротивлялся, что она вся загорелась, ему отчего-то приятно было, чтобы она признала его власть над своим желанием, смирилась.
- Иногда мне кажется, - проговорил он, четко расставляя паузы на равном расстоянии одну от другой, - что ради своего Петровского ты на всех плевать хотела. Даже на здоровье ребенка. Готова не пойми куда и сколько ехать по неизвестной дороге. Притом на таком приличном сроке.
- Да нет же, - возразила она, - я на ребенка плевать не хотела. На самом деле, я только о его будущем и забочусь.
Похоже ли это получилось на намек про отцовство? Одновременно она соображала, хватит ли тех денег, что у нее в сумке, и сколько времени уйдет на то, чтобы собраться и доехать до той деревни, избавиться от гнилых неподтвержденных теорий и чудовищных изматывающих сомнений, в которые она сама себя погрузила и никак не может выбраться. Исправляй то, что натворила, думала она. Уговаривай его, лишь бы твоя взяла, лишь бы заполучить ключ к разгадке и потом размахивать им на своем мысленном празднике победы.
- А я вижу что хотела, - повторил он не столько нравоучительно, сколько грустно, а это хуже, с его нравоучениями она могла бы сладить. Он мрачнел у нее на глазах, становился задумчивым и решительным; чего так сердиться? Едем и едем. Подступал страх.
- Послушай, - сказала она, - мы с Олегом уже попробовали быть вместе, и ничего хорошего из этого не вышло. А ребенок у меня от него. – Ее последний козырь, только не нервничать. – Я колбасу-то не ем, а тут целого ребенка убить. На аборт не смогла решиться.
Она делала признание, но слова у нее изо рта выходили механически, словно у говорящей неваляшки, которую толкнули в бок и пошло- поехало, слово за словом, не удержишь. Она всегда могла повторить то, что сказала: любовь была – потерпела неудачу, теперь у нее подарочек, она не такая как все, рассталась забеременев. Не то чтобы она от этого страдала, но она сознавала свою уязвимость, в роддом ей никто цветов не принесет. А правда, в конечном итоге, вроде лото или шахмат: либо ты гипотетически можешь допустить, что познакомишь ребенка с отцом, когда он подрастет, либо нет. Все зависит от того, какой окажется правда.
- Все проблемы от вас, баб, - сказал он, пропустив мимо ушей ее слова про ребенка.
Кусты вновь зашелестели. Она посмотрела на небо, затем на свою машину.
- Поедем на моей машине, - сказала она. – В ту, черную, я не сяду. Он проглотил конфету, выбросил фантик в урну.
- Вы для шефа словно оконные шторы. Узор красивенький, рыженький, но света уже не увидеть.
- Все же возьми на всякий случай пистолет, - сказала она. – И не гони на трассе. Она наклонилась, встала.
- Иногда мне кажется, нет, я просто в этом уверен, - сказал он шагнув к машине, - что от вас, женщин, одни проблемы. Вот и у шефа подряд три промаха.
Она оправила спортивные штаны, обхватила себя руками, повернулась, и клиника посмотрела ей вслед блестящими стеклами.
Сели в машину.
- Я уже на пределе, - призналась она и перевела глаза с его мрачного лица на крепкие пальцы, вцепившиеся в баранку.
- Никто не узнает, - пообещал он. - Все будет тихо.
Он помолчал и вдруг издал глухой звук, полустон, полумотив, которым у него иногда начинался приступ беспокойства перед дорогой.