Свет хрустальной люстры, по-вечернему плотный и желтый озарял стену с ковром, полку вдоль стены, разноцветные рамки тесно расставленных снимков в стекле и одну удачную фотографию молодого человека с хорошо узнаваемыми чертами. Это было как взглянуть на собственную виселицу. Нина резко отвернулась обратно, бросившись оглядывать комнату в поисках пепельницы. За высокими окнами, с однообразной стремительной плавностью валил сырой и липкий снег.
- Он тоже не слишком-то баловал вас вниманием, правда?
- Правда, - сказала Нина, выдохнув дым. – Также будет правдой если я скажу, что он решил жениться на мне, сразу как увидел.
- Простите нас, у него отец был точно такой же. Хочу и все, - добавила Вера Андреевна, вспомнив о чем-то своем.
Ошеломленная таким неожиданным поворотом разговора, Нина заколебалась. Она не уходила и продолжала сидеть.
- Никогда не знаешь, в кого пойдет ребенок, - продолжала тем временем Вера Андреевна. – Олег всегда был послушным и исполнительным, особенно в том, что касалось просьб папы. Ему нравилось рисовать. Он мог заниматься этим часами, предпочитал одиночество, и мы решили, что он большой выдумщик или с проблемами в общении. Справедливо решили, снабдить его бумагой и карандашами, оставить в покое и посмотреть, что в итоге из этого выйдет. Слишком уж странно. Прадед воевал за царя, дед и отец тоже военные. Нам казалось, маленькому мальчику такое не пристало и вообще не интересно – Олег должен был пойти по стопам отца, а не растрачивать себя на творческие метания.
Для начала он удивил силой своего намерения, потом показал нам свои умения. Оказалось, весьма талантливо, хотя кое-что надо было подкорректировать. Однажды Олег вернулся из школы и объявил нам, что материальная вселенная – это геометрия. Следом учительница по рисованию рассказала отцу, что наш сын – это концентрат фантазии, что в нем одновременно находятся все измерения, но ни одно из них не овладело им, вот что важно. Наша участь достойна зависти, и чудо еще, что поблизости открылась художественная школа. У отца развился умственный конфликт – нам некуда стало деваться, пришлось признать, что Олег одарен творчески. К счастью, время еще было. И помимо художественной школы, отец записал Олега в секцию бокса.
Олег погрузился в учебу. Его самоуверенность испепеляла – по крайней мере, меня. Отец же воспринимал его нежелание продолжить военную династию остро, что расстраивало его еще больше. Но это были прекрасные года, прекрасная часть жизни. Помню, я таскала Олега по выставкам и музеям расширяя его виденье, обучая быть скромным и держать спинку ровно. На тренировках его учили эти самые плечики сводить и делать стойку, держать защиту, учили бить. В итоге, - нерешительно вымолвила она, - что выросло, то выросло. Потом случился архитектурно- строительный факультет. Мы учились. Олег оставался невозмутимым, даже когда Константин Юрьевич на него орал. Орал неуверенно, но очень громко, а Олег разглядывал обои с розочками и ленточками или смотрел в окно, все же он вызывал восхищение у всего преподавательского состава. К тому же, сразу после первого курса его взяли в архитектурное бюро и у Олега появились свои деньги.
Мужчины… Константин Юрьевич не мог понять, почему его сыну нравилось то, что нравилось. Ему хотелось, чтобы Олег как-то напоминал ему его самого. А чего тут ждать? У него же были все связи, чтобы Олег сделал блестящую военную карьеру. Олег чувствовал силу и характер отца и всегда подчинялся ему. Тем более его психика и тело давали возможность для бесконечного преодоления трудностей. Константин Юрьевич тоже учился проявлять терпимость, даже какую-то неуклюжую доброту. Но потом случился взрыв – он рвал и метал, когда Олег защитил диплом и сказал, что у него нет ни времени, ни желания отслужить в армии.
Хуже всего, что он заставил его служить под угрозой разорвать отношения. Мои слезы и уговоры его не трогали; думаю муж не воспринимал их всерьез. Советовал мне не совать нос не в свое дело, считая, что я-то Олега и испортила. Испортила чрезмерным эстетством и тем, что таскала его по музеям, а ему теперь приходиться думать как продолжить родовую династию, исправлять то, что мы натворили.