Заблудиться в этом лесу было легко. Но тогда он этого не боялся.
Сейчас — почему-то боялся.
Он закинул рюкзак на плечо и пошёл по пыльной, раскалённой дневным солнцем грунтовке. Дорога была пустой — ни машин, ни людей, ни даже собак. Только он и пыль, поднимающаяся из-под кед, и стрекот кузнечиков в придорожной траве. Сверяясь со смутными, обрывочными воспоминаниями пятилетнего ребёнка, он постепенно натыкался на знакомые приметы. Вот этот покосившийся столб с ржавым гнездом аиста на верхушке — он его помнил. Вот этот деревянный мостик через пересохший ручей — помнил. Вот этот огромный дуб с расщеплённым молнией стволом — точно помнил.
Деревянные домики, утопающие в буйных, нестриженых садах. Покосившиеся заборы из тёмного горбыля. Запах навоза и скошенной травы — сладкий, тяжёлый, обволакивающий. Где-то мычала корова — низко, протяжно, почти музыкально. Лаяла собака — но лениво, беззлобно, скорее для порядка. На верёвках между яблонями сушилось бельё — белые простыни вздувались от ветра, как паруса.
Сердце ёкнуло, когда он увидел ту самую калитку.
Синюю. Облупившуюся. С кривой железной щеколдой, которая всегда заедала. Краска на ней вспучилась от времени и пошла мелкими трещинами, как кожа на руках старика. За калиткой — кирпичная тропинка, ведущая к крыльцу, поросшая по краям мхом. И маленькие, яркие клумбы с неприхотливыми цветами: оранжевые ноготки, пунцовые циннии, белые ромашки.
«Неужели та самая? Та самая?» — пронеслось в голове, когда он, со скрипом, толкнул калитку.
Скрип был тем же самым. Музыкой детства. Он услышал его — и на секунду снова стал пятилетним мальчиком, который бежит по этой тропинке к бабушке, не чуя под собой ног, потому что знает: сейчас его обнимут, сейчас дадут конфету, сейчас будет тепло и хорошо.
Во дворе, как и тогда, цвели белые ромашки и алые розы. Гудели ленивые, толстые, бархатные шмели, перелетая с цветка на цветок с деловым, хозяйским жужжанием. Пахло мёдом, нагретой на солнце травой и чуть-чуть — куриным помётом из-за сарая. И на крыльце, погружённая в размеренное движение спиц, сидела она.
Бабушка.
Увидев его, она замерла на секунду. Спицы остановились. Клубок шерсти покатился с колен и упал на дощатый пол крыльца, разматываясь. Она прищурилась — зрение уже было не то, — всмотрелась, не веря. А потом её лицо, изрезанное морщинами, как старая карта неведомой страны, медленно, очень медленно расплылось в беззубой, но ослепительно яркой улыбке. В этой улыбке было столько света, что у Вани на миг защипало в глазах.
— Ванюша! Родной мой! Наконец-то добрался!
Она привстала, опираясь на подлокотник старого плетёного кресла, потом, кряхтя, спустилась со ступенек — осторожно, нащупывая ногой каждую, — и бросилась к нему, обнимая так крепко и искренне, что у него на миг захватило дух от этого напора немощной, казалось бы, силы. В её руках было что-то необъяснимое — сила не мускулов, а духа, любви, долгой разлуки.
Он ответил ей тем же, уткнувшись лицом в её плечо, в грубую ткань домашнего халата, пахнущую пирогами, сушёными травами, печным дымом и тем самым, неуловимым запахом домашнего, неподдельного уюта, которого ему так не хватало все эти годы в городе. Он вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ком — тугой, горячий, — и с усилием сглотнул его.
— Вымахал, внучек! Совсем мужчина, богатырь! — она трепала его по спине костлявой, но удивительно тёплой ладонью, и в глазах её стояли слёзы. — Исхудал совсем, город тебя высосал. Ничего, сейчас откормлю. У меня пироги с капустой, щи в печи томятся, оладушки утром напеку. Идём в дом, идём.
Она тяжело, опираясь на его руку, поднялась на ноги, и Ваня автоматически приготовился поддержать её, но она только отмахнулась с тихим фырканьем:
— Не надо, внучек, не развалюха я ещё, сама дойду. Чай, не старая ещё — всего-то восьмой десяток разменяла.