В доме время, казалось, не просто остановилось — оно заснуло крепким, вековым сном. Всё было точно так же, как в его детских воспоминаниях, — до мельчайших деталей. Те же выцветшие фотографии в деревянных рамках на стенах: прадед с усами, какая-то дальняя родственница в кокошнике, мама в выпускном платье. Те же кружевные салфетки на комоде и спинке дивана — пожелтевшие от времени, но безупречно чистые. Потрескивающая за заслонкой печь, накапливающая вечернее тепло. Часы с кукушкой на стене — они, кажется, и тикали так же, с тем же самым интервалом: тик... так... тик... так...
И тот самый книжный шкаф. Высокий. Тёмный. С резными дверцами. Теперь, впрочем, действительно заставленный рядами фарфоровых пастушек, собачек с отбитыми ушами и пузатых котят с глупыми, умильными мордами. Он стоял на том же месте, что и в ту ночь, когда пятилетний Ваня нашёл в нём книгу с чёрным всадником. Но теперь он выглядел обычно. По-домашнему. Не страшно.
Воздух в доме был густым, сладким и мучным от запаха свежей, только что вынутой из печи выпечки. Этот запах обволакивал, успокаивал, обещал, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось там, в городе, — здесь другое. Здесь дом. Здесь убежище.
— Как я по тебе скучал, Ба, — выдохнул он, согревая ладони о гранёную кружку с дымящимся чаем, в котором плавала ложка густого, рубиново-красного малинового варенья. Чай был обжигающе горячим, сладким до приторности, и пах летом, ягодами, детством.
— Как ты, внучек? — бабушка присела рядом на табуретку, подперев щёку ладонью. Глядела на него не просто с заботой, а с таким пристальным, проникающим вглубь вниманием, что ему стало слегка не по себе. Под этим взглядом ничего нельзя было скрыть. — Как учёба? Как здоровье?
— Да всё нормально, — он отвёл взгляд к парящим над чаем струйкам пара. — Просто... устал. Лучше ты расскажи, как тут одна справляешься? Всё ли в порядке?
— Ой, я-то живу помаленьку, потихоньку, — махнула она рукой. — Огород, куры, телевизор поглядеть... Жаль только, редко вы ко мне наведываетесь. Совсем редко. Недолго мне осталось, помру — и, глядишь, никто и не вспомнит эту старуху да этот дом...
— Ба, хватит, не говори так, — он перебил её резче, чем хотел, стараясь вложить в голос как можно больше бодрости, заглушая внезапно подступивший к горлу ком. — Я вот теперь надолго. Аж до конца лета останусь, представляешь?
Она отодвинулась, и её глаза, мутно-голубые, как выцветшее от стирок небо, округлились от внезапной тревоги.
— С чего это вдруг? Что случилось-то? Родители... дай боже, ничего?..
— Да нет, нет, всё в порядке! — поспешил он успокоить её, видя, как задрожали её узловатые, натруженные руки. — Командировка у них, срочная, совместная, до конца августа. Мама сказала, сама потом за мной приедет. А я тут... буду учиться. Так что, ба, будильник на завтра заведи, вставать надо будет.
Бабушка, успокоившись, но всё ещё с тенью недоверия в глазах, кивнула:
— Ладно, ладно... Раз так, значит, так. Поешь сперва досыта, а потом иди вещи разбирай, размещайся. В маминой комнате будешь жить, как в старые добрые.
Комната матери оказалась настоящей капсулой времени, законсервированной где-то в середине девяностых. Цветочные обои — бледно-розовые, с выгоревшими на солнце участками у окна. Кружевная скатерть на столике — та самая, которую бабушка связала ещё до маминого рождения. Старая, в деревянной рамке фотография на этом столике.
Ваня взял её в руки.
Мама — совсем юная, почти девочка, с сияющими глазами и той самой беспечной улыбкой, которую он видел всё реже и реже в последние годы. Она сжимала в объятиях его — маленького, пухлого, с соской во рту, в смешном вязаном чепчике. А рядом, положив руку маме на плечо, стоял отец — молодой, без морщин на лбу, без седины в волосах, без той вечной усталости в глазах. Он смотрел в объектив с такой открытой, спокойной уверенностью, что сейчас, глядя на это, Ване стало горько. Куда всё это делось? Когда они стали чужими? Когда любовь превратилась в привычку, а привычка — в молчание?
На глаза навернулись предательские, жгучие слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони — быстро, зло, почти яростно. Не хватало ещё реветь, как девчонка. Он бережно поставил рамку на тумбочку у кровати так, чтобы видеть её каждое утро, просыпаясь. Может быть, это поможет. Может быть, глядя на них — молодых, счастливых, — он сможет вспомнить, каково это: быть нормальным.