Разбирая вещи, он почувствовал, как на него накатывает давящая, почти физическая тишина деревни, смешанная с дорожной усталостью. В городе тишины не было никогда — даже ночью: шум машин за окном, гул лифта, шаги соседей сверху, сирены где-то вдалеке. Здесь же тишина была такой глубокой, что в ней можно было утонуть. Она звенела. Она давила на уши.
Вдруг эту тишину нарушил негромкий, но настойчивый стук.
Ваня обернулся.
У окна, постукивая острым клювом о стекло, как будто пытаясь пробиться внутрь, сидела маленькая птичка-ласточка с ярко-белой грудкой. Она наклоняла голову то влево, то вправо, поглядывая на него круглым, блестящим глазом-бусинкой, и снова стучала: тук-тук-тук.
Ваня невольно улыбнулся её наглости. Чего она хотела? Хлеба? Просто внимания? Или, может, почувствовала что-то, чего он сам в себе ещё не понимал? Он подошёл ближе, но птичка, словно только этого и ждала, вспорхнула и исчезла в вечерних сумерках — только мелькнул раздвоенный хвост.
Взгляд его, уже отворачивающийся от окна, скользнул вниз — и он замер. Улыбка слетела с лица.
Во дворе, прямо посреди огорода, спиной к нему, стоял парень. Высокий, широкоплечий, с мощной, развитой спиной, на которой бугрились мышцы. Он был без футболки, несмотря на вечернюю прохладу, и мускулы играли под кожей при каждом движении. Размеренно, с привычным, хозяйским усилием, он колол толстые поленья, замахиваясь топором — удар, треск, полено разлетается на две половинки, и снова замах. Рубашка-ковбойка в красно-чёрную клетку была небрежно накинута на плечи и хлопала на ветру, как флаг.
Ваня смотрел на него несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, горячее раздражение. «Идиот. Нашёл время и место для закаливания и демонстрации мускулов. Позёр чёртов». Он резко дёрнул за шнурок, закрывая окно тёмной, пыльной шторой, и та с глухим шорохом сомкнулась, отрезав вид на огород.
Но образ остался перед глазами.
Разобрав нехитрые пожитки — пара футболок, джинсы, толстовка с капюшоном, плеер с наушниками, — он почувствовал, что задыхается в этих стенах, пропитанных прошлым. Слишком много воспоминаний. Слишком много тишины. Нужно было движение. Воздух.
Накинув лёгкую куртку, он вышел в прохладный, уже по-вечернему свежий воздух, пахнущий дымом и влажной землёй. Солнце уже наполовину спряталось за лесом, и небо на западе горело прощальным оранжевым огнём, а на востоке уже сгущалась синяя, почти чернильная тьма.
— Ваня! — донёсся с крыльца голос бабушки, тревожный и резкий. — До заката будь дома, слышишь? Не шляйся! Тут места глухие, мало ли что.
— Хорошо, Ба! Не волнуйся! — крикнул он в ответ, уже захлопывая за собой ту самую, скрипучую калитку.
Пыль с её перекладины тут же густым серым налётом перекочевала на рукава его тёмной куртки. Ваня, ворча про себя о деревенском бардаке, принялся яростно отряхиваться. Бесполезно — пыль только размазывалась по ткани, оставляя грязные разводы. «Ну и чёрт с ним», — подумал он и зашагал по улице.
Не пройдя и пяти минут по единственной улице, он, не глядя под ноги, буквально врезался плечом в кого-то твёрдого и упругого. Удар был такой силы, что его отшатнуло назад. В голове зазвенело.
— Твою мать... — выдохнул он, потирая плечо.
Подняв голову, он узнал того самого «закалённого» дровосека. Теперь он был в своей ковбойке, наброшенной на плечи, но по-прежнему без футболки под ней — только голая грудь, на которой в свете заката поблёскивали капельки пота. Высокий, выше Вани почти на полголовы. Широкие плечи, мощная шея. Вьющиеся тёмные волосы, которые отливали медью в косых лучах заката. Тёмно-зелёные, как лесная чаща, глаза — глубокие, с золотистыми искрами вокруг зрачка. Густые, сросшиеся на переносице брови, придававшие лицу выражение вечной, угрюмой сосредоточенности. И россыпь бледных, почти прозрачных веснушек у переносицы и по скулам — странно детская черта на этом мужественном, грубоватом лице.
— Ты че, уставился как баран на новые ворота? — спросил незнакомец низким, хрипловатым от холода или привычки голосом. В его интонации не было явной агрессии — скорее ленивое, скучающее любопытство. Так разглядывают диковинного жука, заползшего на чужую территорию.
Ваня выпрямился во весь рост, засунул руки поглубже в карманы, приняв классическую позу городского «не лезь ко мне»: плечи назад, подбородок вверх, взгляд прямой и холодный.