— Ничего особенного. Дорогу не поделили. Я пошёл, — буркнул он, пытаясь обойти парня.
Но тот сделал быстрый шаг в сторону и резко, почти грубо схватил его за капюшон, одёрнув назад. Рывок был сильным, унизительным — Ваня чуть не потерял равновесие.
— Я спросил: кем будешь? — повторил он, и, не дождавшись мгновенного ответа, так же резко отпустил, словно передумал. Словно дал понять: «Я могу тебя держать, но не хочу».
— Ваня. Из города, — ответил Ваня, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. Внутри всё сжалось в тугой, готовый к удару пружинный комок. Сердце забилось чаще, но он не отвёл взгляда.
Парень, не отрывая взгляда, медленно — слишком медленно, словно нарочно тянул время, — достал из кармана джинсов помятую пачку дешёвых сигарет и одну, длинным движением пальцев, вытащил.
— Тебе на улице не холодно? Мороз по коже, а ты тут с голым торсом, — ехидно, с самой ядовитой усмешкой, поинтересовался Ваня, кивнув на его одежду.
— Ты мне на мозги не капай, ясненько? — парировал парень беззлобно, даже лениво. Зажигалкой с треском чиркнул, прикурил. — Значит, Ваня. А я — Гриша. Держи.
И неожиданно он сунул Ване прямо в руки свою зажжённую сигарету, пока сам натягивал наконец-то футболку через голову. Ваня, сам не понимая как, на автомате послушно принял её, ощутив непривычное тепло фильтра между пальцев. Сигарета была дешёвой, с резким, химическим запахом табака.
— А теперь верни. Не жадничай, — Гриша усмехнулся, забирая сигарету обратно. Усмешка у него была странная — не злая, но и не добрая, а какая-то изучающая. — Итак, Ваня-горожанин. Просвети, что в нашей глуши забыл? Надолго?
Он затянулся, выпустил струйку дыма в сторону — не в лицо Ване, но всё же дым от ветра повеяло на него.
Ваня, никогда не куривший, невольно вдохнул едкий дым и закашлялся, отмахиваясь рукой. Горло обожгло, на глаза навернулись слёзы. Гриша наблюдал за этим с каким-то странным, изучающим интересом — склонив голову набок, как давешняя ласточка. А потом вдруг, с непонятной досадой — будто разочаровавшись в чём-то, — швырнул почти целую сигарету под ноги и раздавил её каблуком тяжёлых солдатских сапог.
— На четыре месяца, — выдохнул Ваня, отойдя от дыма и прокашлявшись. — Можешь, кстати, дорогу до школы показать? А то я только платформу помню.
— Ясно, школота, — усмехнулся Гриша, но в его усмешке не было уже прежней колючести. — Ладно, пошли, покажу. Недалеко, в соседнем конце села. Класс какой, коли на четыре месяца?
— Десятый. А ты сам-то откуда? Тут живёшь? — парировал Ваня, стараясь идти в ногу, что было непросто: Гриша шагал широко, размашисто, по-хозяйски.
Гриша вдруг замедлил шаг. Его взгляд упёрся в дорожную пыль, будто там было что-то важное.
— Я... местный, — наконец выдавил он. — Можно сказать.
Пауза перед этими словами была такой долгой и напряжённой, что Ваня мысленно пометил его как странного типа. «Тормоз. Мажор деревенский, наверное. Или ещё какая-то тёмная лошадка».
— И что, так долго формулировал? Мы не в романе каком-нибудь, чтобы делать такие многозначительные паузы, — огрызнулся Ваня. Его терпение лопалось от всей этой театральности.
— А кто его знает, — Гриша остановился совсем, начал с концентрацией пинать ботинком безымянный комок земли. — Мало ли. Может, завтра придёшь в школу и всем растреплешь что-то лишнего. Или, того хуже, слухи придумаешь. У нас тут все друг про друга и так всё знают, а чего не знают — придумывают. Скучно им.
Этот тон, эта показная озабоченность мнением «всех» взбесила Ваню окончательно. Внутри что-то щёлкнуло — тот самый тумблер, который он научился ненавидеть.
— Слушай, мне глубоко, на самое дно, плевать на твои тайны и твою репутацию, — голос Вани налился холодной, закалённой сталью.
Внезапно, почти без сознательного усилия, он сделал шаг вперёд, схватил Гришу за воротник футболки и притянул к себе так близко, что увидел, как сузились его зелёные глаза от чистого, неподдельного изумления. В воздухе между ними повисла густая, колючая, взрывоопасная тишина. Они стояли так близко, что Ваня чувствовал запах табака изо рта Гриши, видел каждую веснушку на его переносице, каждую капельку пота, всё ещё блестевшую на виске.
Ваня чувствовал дрожь в своих собственных руках — не от страха, а от дикого, почти неконтролируемого желания толкнуть, ударить, стереть с лица земли эту самодовольную маску. Но он с силой, будто отдирая липучку, оттолкнул его, судорожно сглотнув подступивший к горлу ком чистой, неразбавленной ярости.