Он закрыл глаза. Досчитал про себя до десяти — как учил психолог. Открыл.
— Ладно. Дальше я сам разберусь. Спасибо за направление.
Он резко, словно отрубив себя от этого места, развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, чувствуя на своей спине жгучий, изучающий взгляд.
— Эй! — крикнул ему вдогонку Гриша. — Слушай, а ты... крутой, Ваня!
В его голосе прозвучало не издевательство, не сарказм, а что-то вроде неподдельного, даже восхищённого удивления. Так ребёнок удивляется, увидев дикого зверя в зоопарке: надо же, настоящий.
Но Ваня не обернулся. В голове звенело, гудело и стучало лишь одно, навязчивое: «Долбоёб».
Школа выросла из-за поворота внезапно, как серый утёс. Двухэтажная, из силикатного кирпича, угрюмая, с выбитыми кое-где стёклами, заклеенными изнутри пожелтевшими газетами. Облупившаяся краска на фасаде — когда-то зелёная, теперь неопределённого болотного цвета. Покосившееся крыльцо с выщербленными ступенями. Над входом — выцветший транспарант, на котором когда-то было написано «Добро пожаловать!», а теперь читались только отдельные буквы: «Д... ро... жал... ть».
Она стояла, словно гигантская надгробная плита, посреди пустыря, заросшего бурьяном в человеческий рост. Ваня с животной, физической ненавистью посмотрел на неё, представив на миг скучные классы, пропахшие хлоркой и мелом, любопытные взгляды, какие бросают на новенького, и шёпотки за спиной.
«Нет уж, спасибо».
Он развернулся и побрёл назад, в наступающие сумерки. На востоке уже зажглась первая, ещё робкая звезда.
Домой он вернулся как раз тогда, когда последняя алая полоска заката таяла на горизонте, а небо стало глубоким, тёмно-синим, почти фиолетовым. Разделся, умылся ледяной колодезной водой, которая заставила вздрогнуть всё тело и покрыла кожу мурашками. Стянул с себя пропылённую одежду, бросил её на стул и рухнул на прохладную, пахнущую сеном и свежим бельём кровать. Матрас прогнулся под ним с тихим, уютным скрипом.
Ноги гудели от усталости и непривычной ходьбы по неровной земле. В голове всё ещё гудело — обрывки мыслей, обрывки музыки из наушников, эхо давешнего разговора. Он лежал, глядя в тёмный потолок, по которому пробегали едва заметные тени от ветвей за окном.
«Что за день дурацкий... Что за место дурацкое...» — было последней смутной, спутанной мыслью перед тем, как чёрная, беспросветная усталость накрыла его с головой, унося в глубокий, беспробудный сон, где даже демоны, казалось, устали и притихли.
За окном, в сгустившейся тьме, кто-то прошёл по пустынной улице — тень, скользнувшая между яблонь. Может быть, Гриша возвращался домой, запоздало натянув наконец футболку. Может быть, кто-то другой. Может быть, никого и не было вовсе — просто ветер.
Но Ваня этого уже не слышал. Он спал.
глава 3: Легенда старой мельницы
Солнце только-только начинало пробиваться сквозь плотные занавески, окрашивая деревянные стены избы в тёплые, медово-золотистые тона и вытягивая из темноты знакомые очертания комода и стула. Свет был мягким, почти осязаемым — он ложился на половицы длинными, чуть дрожащими полосами, и в этих полосах танцевали пылинки, поднятые сквозняком из приоткрытой форточки. В воздухе густо витал успокаивающий, плотный запах свежеиспечённого хлеба и парного молока — бабушка уже хлопотала на кухне, готовя завтрак для своего неожиданного и такого вымахавшего внука. Где-то на плите тихо побулькивала кастрюля, и этот звук был таким домашним, таким мирным, что хотелось закутаться в одеяло поплотнее и никуда не идти.
Тишину утра разрезал чёткий, настойчивый стук в дверь.
— Елена Николаевна, можно к вам? — прежде чем войти за порог, спросил мужской, но ещё юный голос, слегка хрипловатый.
Бабушка, вытирая руки о фартук — старенький, в мелкий синий цветочек, — вышла из кухни в сени.
— Иду, вот батюшки. Кого так рано принесло? — открывая тяжёлую дубовую дверь, в спешке произнесла она.
Перед ней стоял парень, но какой! Причёсанный, с аккуратно уложенными тёмными кудрями, гладко выбритый, в отутюженной белой рубашке, заправленной в тёмные, почти чёрные брюки. Через плечо был перекинут добротный кожаный рюкзак. С ног до головы — ухоженный, даже щеголеватый, просто глаз не оторвать. Бабушка на мгновение замерла, не узнавая в этом франте вчерашнего хулигана с сигаретой в зубах и рубашкой нараспашку.