— Ну, а ты мило почивал. Я уж думал, будить не буду, но потом что-то забеспокоился — вдруг друг в первый же день потеряется. Даже подумал, ты нарочно проспишь, чтобы не идти, — воскликнул Гриша, оттолкнувшись от столба.
«Друг». Это слово снова прозвучало и застряло в голове у Вани как заноза. Когда мы успели так закорешиться? Что за навязчивый тип? — мысленно процедил он, почёсывая шею, стараясь отогнать раздражение.
— Мог и не будить, я бы как-нибудь сам, — проворчал он, надевая рюкзак. — И, кстати, с этой зализанной причёской ты выглядишь... как павлин на параде. С вчерашней было лучше.
Гриша только фыркнул, ничуть не задетый, и тронулся в путь. Ваня, покосившись на него, неохотно зашагал рядом.
Улица была пустой и тихой. Только петух где-то вдалеке допевал свою утреннюю арию, да собака лениво брехала из-за забора. Пыль под ногами ещё не прогрелась, была прохладной и мягкой. Ваня шёл и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад он сидел в городе, в душном классе, и представить не мог, что окажется здесь — в глуши, с чужим парнем, который то хамит, то улыбается, то называет его другом.
Дойдя до школьных ворот, Ваня невольно приподнял голову, снова окидывая взглядом серое, угрюмое здание. На его лице отразилось всё: тоска, отвращение, покорность судьбе. Школа смотрела на него пустыми глазницами окон, и ни одно из этих окон не обещало ничего хорошего.
— Идём, что ты рожу корчишь, будто на каторгу, — Гриша толкнул его плечом, решив таким грубоватым способом подтолкнуть приятеля вперёд. Вот идиот, кусок бестактного идиота , — пронеслось в голове у Вани, но он сжал зубы, не желая начинать день со скандала.
Войдя внутрь, он с удивлением отметил, что школа изнутри смотрелась куда лучше, чем снаружи. Небольшие, но чистые коридоры, побеленные стены, на которых висели детские рисунки и стенгазеты. Пахло мелом, казённым мылом и чуть-чуть — подгоревшей кашей из столовой.
— Тебе сначала к директору надо на регистрацию, а потом уже в класс, — деловито сообщил Гриша. — Иди прямо по этому коридору до конца, там будет дверь, на ней написано «Кабинет директора». А мне пока по своим делам надо, я же не новенький. — Он помахал ладошкой и растворился в потоке учеников, текущем в противоположную сторону.
Ваня вздохнул и поправил лямку своего рюкзака, который казался тут чужеродным, слишком ярким. Кабинет директора... Опять объясняться , — пронеслось в голове. Он поплёлся по указанному маршруту, стараясь быть как можно более незаметным. Школа гудела, как разбуженный улей: старшеклассники галдели, младшие звенели голосами, кто-то бежал, спотыкаясь о портфели. Всё это создавало оглушительную какофонию, от которой закладывало уши.
Дверь с табличкой была именно там, где сказал Гриша. Ваня остановился перед ней, словно перед входом в кабинет следователя. Сглотнул комок в горле, постучал и, услышав сухое, отрывистое «Войдите!», открыл.
Кабинет был просторным, но тёмным из-за массивной мебели. Пахло старыми бумагами, пылью, полированным деревом и слабым, но едким ароматом ментолового освежителя, который странно сочетался с запахом крепкого, пережжённого кофе. За столом, похожим на остров, сидела женщина лет пятидесяти в строгом тёмно-синем костюме. Её седые волосы были убраны в тугой, высокий пучок, напоминающий по форме конус или стог сена. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа.
— Вы, наверное, Иван? — спросила она, не поднимая глаз от стопки документов, в которые что-то быстро вписывала.
— Да, — тихо согласился Ваня, замирая на пороге.
— Присаживайтесь. Григорий Петров уже почтил меня визитом и сообщил о вашем прибытии, — директор наконец взглянула на него поверх очков, и её взгляд был оценивающим, как у бухгалтера, пересчитывающего сомнительные активы.
Не теряя времени, она засыпала Ваню формальностями: правила внутреннего распорядка (особо подчеркнув пункт о недопустимости драк — Ваня мысленно поморщился, но промолчал), расписание, номер шкафчика в раздевалке, ФИО классного руководителя. Ваня кивал, стараясь запомнить хоть что-то, но информация отскакивала, как горох от стенки. Его голова была занята другим — ощущением ловушки. В конце монолога директор ещё раз взглянула на него поверх очков, и этот взгляд был тяжёлым, как гиря.