В конце пути Анна Сергеевна привела его в полутьму актового зала, где под сценой копошились несколько ребят, разбирая какие-то декорации. Пахло краской, фанерой и пылью кулис.
— А это, — торжественно объявила Анна Сергеевна, — цвет и гордость нашего класса, актив. Ребята, отвлекитесь на секундочку!
Трое подростков обернулись. И Ваня застыл, увидев среди них Гришу. Тот был в своей привычной футболке и джинсах, снова похожий на самого себя, и деловито держал в руках лист фанеры. Их взгляды встретились, и в глазах Гриши мелькнуло знакомое озорство.
— Ваня, знакомься: Гриша, наш староста и главный по хозяйственным вопросам; Женя, ответственный за весь спорт и организацию походов; и Лена, редактор школьной газеты и будущий лауреат какой-нибудь премии.
Ваня лишь кивнул, стараясь не выдавать своего удивления. Староста? Этот кудрявый задира и хам? В голове не укладывалось. Гриша, который вчера курил у забора и хватал его за капюшон, — и вот он, образцовый ученик, душа школьного актива.
— Ну всё, я побежала, тетради ждут, — сказала Анна Сергеевна, направляясь к выходу. — Ребята, вы уж его не забудьте, проводите до выхода?
Гриша немедленно отложил фанеру и шагнул вперёд, хлопнув Ваню по плечу так, что тот чуть не закашлялся.
— Не извольте беспокоиться, Анна Сергеевна, я его, как миленького, доведу куда надо, — заверил он учительницу голосом образцового ученика.
Ваня бросил Анне Сергеевне взгляд, полный немой мольбы не оставляйте меня с ним! , но она только весело подмигнула и скрылась за дверью.
— Ребят, я его провожу и вернусь, — бросил Гриша своим товарищам, на ходу накидывая куртку.
— В принципе, можешь и не возвращаться, мы тут и без тебя управимся, почти всё готово, — проговорила Лена, не отрываясь от блокнота, в который что-то быстро записывала.
— Завтра всё окончательно проверим и сдадим! Услышал, староста? — крикнула она ему вдогонку уже строгим тоном.
Гриша лишь махнул рукой и, не отпуская хватки на плече Вани, вывел его в коридор.
— Ну чего ты дёргаешься, будто я тебя бить буду? — прошептал Гриша, когда они остались одни в пустом коридоре. Его голос снова стал обычным, без слащавой вежливости.
Ваня попытался стряхнуть его руку, но та легла мёртвым грузом.
— Отстань.
— Не могу. Ответственность несу, — парировал Гриша.
Они вышли из школы. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Солнце уже клонилось к закату, и небо на западе начало окрашиваться в нежно-розовые, переходящие в лиловые тона. Птицы допевали свои последние дневные песни. Где-то вдалеке, за полем, тарахтел трактор.
— Знаешь, Ваня, а ты мне в целом нравишься, — неожиданно, на полпути, заявил Гриша, останавливаясь.
Ваня резко обернулся к нему. Внутри всё похолодело и съёжилось от гадливого предчувствия.
— Я... э-э... я в общем-то догадывался, что ты, возможно, из тех... — он запнулся, губы пересохли, но выдавил: — Мне не интересно, понял?
Гриша сначала смотрел на него с искренним недоумением, а потом громко, от души рассмеялся. Смех у него был удивительный — низкий, раскатистый, совершенно незлой. Так смеются люди, которые давно не обижаются на глупости.
— Ой, да ладно тебе! Нет, ты что! — Он наконец убрал руку, и его смех звучал таким чистым и беззлобным, что Ванино напряжение немного спало. — Я имел в виду как товарища, соседа, ну, потенциального друга, что ли. Я ж говорю, я напротив живу. Вот и идём вместе. Не усложняй.
Ваня молча, всё ещё недоверчиво, пошёл рядом, чувствуя себя глупо. Голова гудела от этой эмоциональной горки: то хам, то джентльмен, то староста, то павлин.
— Слушай, — внезапно нарушил тишину Гриша, закинув руки за голову. — Хочешь, я тебе одну местную байку расскажу? Настоящую, деревенскую.
— Валяй, — с безразличной интонацией бросил Ваня, хотя внутри что-то ёкнуло от любопытства.
— Назовём её «Легенда о старой мельнице», — произнёс Гриша уже другим, таинственным, нарочито низким голосом. Он вытащил руки из карманов и стал имитировать ими что-то вроде когтистых лап, сжимая и разжимая пальцы. — И как раз мы сейчас рядом с этим местом идём.
Он вдруг сорвался с места лёгким бегом и прыгнул на покосившийся забор, ограждающий пустырь. Вдалеке, на краю оврага, чернела старая, полуразрушенная мельница. Её крылья были поломаны и висели, как сломанные кости великана. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные багрово-лиловые тона. Ветер гулял в щелях постройки, издавая тонкий, свистящий вой — протяжный, заунывный, как чей-то плач.