— Эй, будешь начинать или как? — нетерпеливо спросил Ваня, скрестив руки на груди, но сам не отрывал глаз от мрачного силуэта.
Гриша спрыгнул с забора, встал поближе и начал рассказывать, почти шёпотом:
— Говорят, жил тут когда-то мельник. Не просто скупой, а злой, как чёрт, и жадный до беспамятства. Всё, что молол, пропивал. А ещё он детей не терпел. Ребятишки, бывало, бегали на мельницу поиграть, в прятки по амбарам, — так он их ловил, как кот мышей, и волоком к родителям тащил, требуя штраф за «порчу имущества». И вот однажды, в самую лютую грозу, когда небо трещало по швам, пришёл к нему старичок-нищий, промокший до костей, попросить хоть горсточку муки для внучки. Мельник его не только прогнал, но ещё и пнул сапожищем так, что старик кубарем с крыльца скатился. Тот поднялся, отряхнулся, посмотрел на мельника своими чёрными-чёрными глазами и говорит: «За твою злобу и жадность не будет тебе покоя ни в жизни, ни после. Будешь вечно молоть пустой ветер». Обернулся вороном — огромным, как туча — и улетел в самую сердцевину грозы.
А той же ночью мельника нашли мёртвым прямо у жернова. И с тех пор, если гроза над Шафраном, в старую мельницу лучше не соваться. Слышно, как внутри жернова скрипят, будто кости перемалывают, и чей-то голос стонет, просит прощения... А кто войдёт — того уже не видят. Говорят, дух мельника того ищет, чтобы кого-нибудь на своё место посадить, а самому наконец уйти.
Гриша замолчал, давая словам просочиться в сознание. Ветер выл чуть громче, словно сама мельница подпевала его рассказу.
— И ты в эту детскую страшилку веришь? — спросил Ваня, стараясь, чтобы голос звучал скептически, но сам невольно бросил взгляд на темнеющую громаду. Что-то холодное пробежало по спине — то ли от ветра, то ли от чего-то другого.
Гриша пожал плечами.
— Кто его знает, во что верить. Но старожилы обходят это место за версту, особенно когда тучи сгущаются. — Он посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды — бледные, робкие, как булавочные уколы в темнеющей синеве. — Ладно, нам пора. Меня дома ждут, а то мама взгреет за опоздание.
Они зашагали дальше, но Ваня то и дело оглядывался на мельницу. Рассказ Гриши, несмотря на свою сказочность, зацепил что-то глубокое, первобытное. Не сама легенда, а атмосфера места — этого одинокого, тёмного силуэта на фоне багровеющего неба.
— Слушай, — внезапно сказал Гриша, уже почти у калитки своего дома. — А давай как-нибудь проверим? Правда это или просто байки, которые старики детям рассказывают, чтобы те по руинам не лазили?
Идея была безумной, опасной и оттого невероятно притягательной.
— Давай! — неожиданно для себя быстро согласился Ваня, и на его лице промелькнула дерзкая усмешка. — Думаю, это всё чушь собачья и сказки для малышей.
Гриша широко ухмыльнулся в ответ, и его глаза блеснули азартом.
— Ну, посмотрим, кто из нас прав. Только смотри — если в штаны наложишь от страха, буду всю жизнь тебе это припоминать! — С этими словами он толкнул калитку и скрылся в темноте двора, оставив Ваню наедине с наступающей ночью и новым, щекочущим нервы ожиданием.
Дома, за ужином, Ваня был необычно молчалив. Он механически ел бабушкины щи — густые, наваристые, с плавающими в янтарном бульоне кусочками картошки и моркови, — но почти не чувствовал вкуса. В голове перед ним проплывали образы: злой мельник с перекошенным лицом, старик-ворон с чёрными-чёрными глазами, скрипящие жернова во тьме. Он представлял, как они с Гришей крадутся к мельнице, как ветер воет в её пустых глазницах-окнах, как где-то в глубине, в темноте, что-то ждёт...
— Ты чего, внучек, задумался? Не понравилась школа? — тревожно спросила бабушка, отрываясь от своего чая.
— Нет, Ба, всё нормально, — отозвался он. — Просто устал.
Лёжа в постели, он долго ворочался. Пружины старого матраса поскрипывали при каждом движении. За окном ухала сова — низко, протяжно, и этот звук был похож на чей-то вопрос. Страх и любопытство вели внутри него настоящую войну. Но любопытство, подогретое скукой деревенской жизни и странной аурой Гриши, постепенно брало верх.