Так... Гроза... Нужно будет погоду смотреть, — мелькнула последняя мысль перед тем, как сон, густой и тёмный, как ночь за окном, накрыл его с головой, унося в царство снов, где ветряные мельницы обретали жизнь, а вороны говорили человеческими голосами.
Глава 4. Ночная экскурсия
Солнце ещё не взошло.
За окнами стояла та особенная, глухая тишина, какая бывает только в предрассветные часы, когда даже собаки спят, а ветер замирает, будто набирая в грудь воздух перед новым днём. В деревне Шафран, как называли её старики — тьма была почти осязаемой. Она не просто лежала на земле; она дышала, двигалась, струилась между домами, как густой, чёрный дым. Полная луна, то и дело прячущаяся за рваными, летучими облаками, окутывала деревню липким, мертвенным светом — не освещая, а лишь подчёркивая, сколько всего скрыто во мраке.
На старых бабушкиных часах в комнате Вани — тех самых, с латунным маятником и облупившимся циферблатом, — стрелки замерли на без двадцати четыре.
Внезапный тихий, но настойчивый стук в оконное стекло разорвал кромешную тишину, звуча неестественно громко в безмолвии ночи. Тук-тук-тук. Не хаотичный, не случайный — ритмичный, настойчивый, требовательный.
Ваня проснулся мгновенно. Не от сна — от какого-то древнего, животного чувства опасности, которое включилось раньше, чем мозг успел осознать, что происходит. Сердце забилось в груди судорожной, отрывистой дробью, и каждый удар отдавался в висках глухим барабанным боем. «Что за чертовщина? В три ночи?» — мелькнула спутанная мысль, ещё мутная, как вода из заболоченного пруда.
Он лежал неподвижно, прислушиваясь, надеясь, что это ветка сирени, что росла под окном, или плод его воспалённого воображения, или просто мышь скребётся в половицах.
Стук повторился — чёткий, металлический, будто кто-то стучал ногтем по стеклу. Три удара. Пауза. Снова три удара.
Тихонько, с усилием оторвав от себя тяжёлое ватное одеяло, Ваня выскользнул из кровати. Половицы под босыми ногами были ледяными, и этот холод помог окончательно проснуться. Пригнувшись — сам не зная зачем, словно инстинктивно прячась от чужого взгляда, — он подполз к окну и осторожно, одним глазом, выглянул из-за края занавески.
Из темноты, почти вплотную к мутному стеклу, вырисовывался бледный лоб и пара глаз, светящихся в отражении уличного мрака странным зелёным светом. Как у кота, попавшего в свет фар. Тишина повисла на долю секунды, казавшуюся вечностью. Оба смотрели друг на друга, видя лишь полголовы в окне, словно два призрака по разные стороны зеркала.
Тишину прервал сдавленный шёпот снаружи:
— Вань, это я. Гриша.
Голос отступил от окна, и в лунном свете, пробившемся сквозь разрыв в облаках, Ваня узнал очертания знакомой фигуры. Широкие плечи, куртка с поднятым воротником, знакомая поза — руки в карманах, голова чуть набок.
Он облегчённо выдохнул, но облегчение тут же сменилось раздражением — горячим, почти приятным в своей привычности. Это был Гриша. Но что, чёрт возьми, ему могло понадобиться в такую рань? В голове пронеслись варианты, один абсурднее другого: пожар? маме плохо? нет, он бы не стучал в окно, а ломился бы в дверь. Оставалось только одно — самое безумное, самое невозможное объяснение.
Открыв окно — оно поддалось с неохотным, протяжным скрипом, — Ваня увидел его отчётливее. Гриша был закутан в старую, потёртую куртку с поднятым воротником, из-под которого торчал край тёплого свитера. В руке он сжимал мощный тактический фонарик — не игрушку, а настоящий, с резиновой рукояткой и металлическим корпусом. Его дыхание вырывалось в холодный воздух белыми облачками пара.
— Ты спятил совсем? Припёрся ночью! Чёрт тебя дери! — прошипел Ваня, стараясь, чтобы его гневный шёпот не прорвался сквозь тонкую стену в комнату бабушки. Та спала чутко, как все старики, и любой громкий звук мог её разбудить. Он на ощупь натянул на себя футболку, а поверх наугад накинул первую попавшуюся толстую кофту — кажется, ту самую, что бабушка связала ему прошлой зимой.
— Помнишь, мы договаривались насчёт мельницы? — ответил Гриша, и его глаза в темноте блестели нездоровым, лихорадочным блеском. — Днём — это для туристов. Ночь — вот когда настоящее лицо у всего проступает. — Он щёлкнул фонариком, луч упёрся в низкое небо, а затем парень направил свет снизу себе на подбородок, создавая на своём лице жуткую, искажённую гримасу из глубоких теней. Нос стал длинным, глазницы — чёрными провалами, а рот превратился в кривую, зловещую щель. Классический приём из детских страшилок — но сейчас, в три часа ночи, перед старой мельницей, он сработал безотказно.