Ваня замер, сжимая раму окна. Пальцы впились в дерево так, что костяшки побелели. Идея была безумной, самоубийственной и в высшей степени идиотской. И именно поэтому в ней была та неотразимая искра, от которой в его скучной, наказанной реальности вдруг что-то ёкнуло. Та самая искра, что когда-то заставляла его забираться на заброшенную стройку, переплывать реку в грозу и драться до крови. Ответом на внутреннюю борьбу стал лишь глубокий, тяжёлый вздох, вырвавшийся вместе с облачком пара в холодный воздух.
— Ты вообще в своём уме? — прошептал он, уже чувствуя, как по спине, не от холода, а от предчувствия, пробегают мурашки. Мелкие, колючие, как иголки.
— А ты боишься? — поддел его Гриша, но в его голосе не было прежней ехидцы. Было что-то серьёзное, почти навязчивое. Так спрашивают не для того, чтобы посмеяться над ответом, а потому, что ответ действительно важен.
Ваня нахмурился. Страх был, да — липкий, холодный, скользкий, как речная рыба. Но больше его сейчас грызло любопытство и какое-то странное чувство вызова — самому себе, этой деревне, своим страхам. А ещё — Грише. Показать, что он не трус. Что он не сломается. Что он всё ещё тот Ваня, который может.
— Боюсь, что тебя одного там черти заберут, а мне потом отвечать, — проворчал он, отворачиваясь от окна. — Жди. Тихо.
Одевался он быстро, наощупь, прислушиваясь к мерному храпу из бабушкиной комнаты. Храп был тихий, с присвистом — бабушка спала крепко, натрудившись за день в огороде. Но каждый скрип половицы под босой ногой отдавался в ушах громом. Тихо, как тень, он выбрался через окно во двор, мягко притворив его за собой, но не закрывая наглухо — чтобы вернуться тем же путём.
На улице было темно, холодно и безветренно. Воздух стоял густой, словно сироп, пахнущий прелой листвой, влажной землёй и далёким дымом — видимо, кто-то топил печь с вечера, и запах всё ещё висел над деревней. Лунный свет был коварным: он не освещал, а лишь сбивал с толку, создавая обманчивые тени. Каждый куст казался притаившимся человеком, каждое дерево — великаном с раскинутыми руками. Гриша стоял, прислонившись к забору, и его фонарик был выключен.
— Ну что, готов к ночной экскурсии, смельчак? — спросил он тихо, но в его интонации сквозила не шутка, а что-то вроде ритуального вопроса. Так спрашивают перед тем, как переступить порог.
— Я готов поскорее закончить этот бред и вернуться спать, — отрезал Ваня, надевая капюшон. Внутри всё действительно немного дрожало, но это был скорее озноб — от холода и от возбуждения.
Они двинулись по знакомой тропе через спящее поле. В темноте все ориентиры терялись: знакомые кусты и кочки превращались в угрожающие силуэты, а старая яблоня у дороги, которую Ваня днём даже не замечал, теперь стояла как скрюченная старуха с растопыренными пальцами-ветками. Ваня краем глаза ловил, как Гриша постоянно бросает на него быстрые, изучающие взгляды, будто проверяя его реакцию.
— Чего уставился? — огрызнулся Ваня, стараясь не казаться слишком взвинченным.
Гриша немного замедлил шаг, не отводя взгляда.
— Просто пытаюсь понять, что ты за тип. Большинство на моём месте уже давно бы слилось. А ты идёшь. Не потому, что я тебя уговорил, а потому что самому интересно.
— Мне просто скучно, — солгал Ваня, но в голосе его прозвучала правда другого рода — правда о том, что любое приключение было желаннее дремучей деревенской рутины. Скука была хуже страха. Скука убивала медленно, а страх — хотя бы давал почувствовать себя живым.
Через полчаса молчаливого пути они подошли к мельнице.
При свете луны, вынырнувшей из-за туч, она предстала настоящим монстром. Массивное, почерневшее от времени строение косилось набок, будто вот-вот рухнет. Облупившаяся краска шелушилась, как старая кожа. Глухие, заколоченные досками окна смотрели на них пустыми глазницами, и в этих глазницах было что-то мёртвое, окончательное, как в лице покойника. Крылья мельницы — те самые, что когда-то ловили ветер, — висели сломанными костями, и ветер, гуляя в щелях, издавал тонкий, протяжный свист, похожий на чей-то далёкий плач.