— Гриша… руку… отпусти, пожалуйста, — Ваня поднял взгляд. Ладонь Гриши всё ещё мёртвой хваткой сжимала его запястье, прямо поверх того места, где был узор. Пальцы побелели от напряжения.
Гриша вздрогнул, словно очнулся ото сна, и резко разжал пальцы, сунув свою руку глубоко в карман куртки.
— Прости. Не хотел. Забылся.
Он отвёл взгляд, но Ваня успел заметить, как что-то промелькнуло в его глазах. Не страх. Не злость. Что-то другое.
Они побрели обратно к деревне уже в предрассветных сумерках. Небо на востоке медленно наливалось розовым — сначала робко, как разбавленная акварель, потом всё увереннее. Запели первые, ещё сонные птицы. Где-то вдалеке прокричал петух.
Молчание между ними теперь было другого качества — тяжёлым, насыщенным пережитым кошмаром и невысказанными вопросами. Ваня больше не сомневался в реальности легенды. Он стал её частью. И смутное, гнетущее чувство подсказывало ему, что то, что они видели, было лишь верхушкой айсберга, лишь стражем у ворот в нечто гораздо более древнее и ужасное. Входом. Предупреждением.
Гриша шёл рядом, погружённый в свои мысли. Он то и дело искоса поглядывал на Ваню, и в его взгляде читалась сложная смесь: остатки ужаса, неподдельное удивление, какая-то новая, жгучая заинтересованность и… осторожность. Будто он смотрел не на одноклассника, а на что-то хрупкое и опасное одновременно. Как смотрят на гранату с выдернутой чекой.
— Ты… как ты? — спросил Гриша наконец, нарушив тишину. Его голос был непривычно мягким. Почти нежным.
— Не знаю, — честно ответил Ваня. — Кажется, в порядке. А кажется, что нет. Нужно время, чтобы… чтобы просто поверить, что это было.
Гриша кивнул. Его взгляд снова прилип к Ване, к его рукам, спрятанным в карманах.
— Знаешь, — сказал Гриша после долгой паузы, когда уже показались первые огоньки в окнах домов, — я… я чертовски рад, что мы пошли туда вместе.
— Рад? — Ваня с недоверием посмотрел на него. — После этого ада?
— Да, — Гриша ответил твёрдо, и в его глазах вспыхнул тот самый странный, серьёзный огонёк. — Потому что теперь я вижу. Я вижу, кто ты на самом деле. И это… это круче любой легенды.
Ваня смутился. Эти слова были слишком непохожи на привычного Гришу-задиру, и он не знал, что с ними делать. Он отвёл глаза, почёсывая шею — привычный жест защиты.
— Да брось, просто любопытство сгубило. И тебя, и меня, — он потёр шею, чувствуя, как жарко становится под кофтой, хотя воздух был всё ещё прохладным.
Гриша тихо усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки.
— Может быть. Но мало кто из любопытства способен смотреть в лицо… этому и не сломаться. Ты держался. Это многое значит.
Они подошли к дому Вани. Небо на востоке уже разгоралось первыми полосками розового и сизого, и в этом свете мир казался почти мирным. Почти нормальным. Гриша остановился у калитки и повернулся к Ване. Его лицо в холодном свете зари было серьёзным и сосредоточенным — никаких ухмылок, никакого ехидства.
— Увидимся в школе? — спросил он.
Но это был не просто вопрос. Это была проверка. Приглашение. Черта, подводившая итог ночи.
Ваня встретил его взгляд. Страх отступал, оставляя после себя странную пустоту и усталость, но также и странное чувство связи с этим кудрявым чудаком, который сейчас смотрел на него так, словно видел в нём какую-то тайну.
— Да, — просто ответил Ваня. — Увидимся.
Гриша сглотнул, развернулся и зашагал через дорогу к своему дому, не оглядываясь. Высокий, широкоплечий, с поднятым воротником, он казался почти взрослым в этом странном, сером свете зари.
А Ваня ещё долго стоял у калитки, глядя, как первые лучи солнца трогают конёк его крыши, зажигая капли росы на шифере. В горле першило от ночного бега. Ноги гудели. Руки дрожали. Но внутри, где-то глубоко, под слоями усталости и страха, теплилось странное, незнакомое чувство. Не радость. Не облегчение. Скорее — предвкушение.
Он поднял левую руку, оттянул рукав кофты и посмотрел на своё запястье. Кожа была чистой — ни шрамов, ни узоров, ничего. Обычная кожа. Он провёл по ней пальцами — никаких следов, никакой шероховатости.