В этот момент воцарившуюся гробовую тишину разрезал тихий, скрипучий стук по старой дубовой двери архива. Все трое вздрогнули и застыли. Из-за двери, сквозь щель под ней, протянулся шёпот, ледяной и влажный, словно из самого сырого подземелья:
«Ваааняяя...»
Ваня похолодел. Он узнал этот голос, но в нём не было ничего человеческого. Это был голос из самого кошмара.
— Кто там? — дрожа, выдавила Лена.
Ответом был лишь тот же шёпот, вползающий в уши: «Игра окончена. Пора домой».
Ваня медленно поднялся, отступая к стене, заслоняя собой Лену. Из-за двери, в щель, светились две точки — не глаза, а две бледные, холодные звезды безумия.
— Что тебе нужно, Макс? — голос Вани сорвался на полтона выше.
За дверью раздался сухой, потрескивающий звук, похожий на смех.
— Пришёл за тобой, Ваня. Правда ждёт. Пора мельнице проснуться окончательно. Ты должен пойти со мной. Ты — часть пазла.
И в этот момент Ваня услышал резкий шорох за спиной. Он обернулся. Гриша стоял, отвернувшись, и что-то быстро прятал за спину. Его плечи были напряжены.
— Не слушай его, Ваня! — крикнула Лена, вцепившись в его рукав. — В дневнике! Там... там написано, как остановить! Но нужна жертва! Та, что привязана к месту!
Гриша резко развернулся. В его руках была не бита, а тяжёлый, старый медный подсвечник. И лицо его было искажено не злобой, а какой-то отчаянной, жуткой решимостью.
— Прости, Вань! Но она права! Это единственный выход! Ты или все мы! — и он занёс подсвечник.
Мир для Вани поплыл. Предательство лучшего — и единственного — друга здесь. Безумные глаза за дверью. Фотография столетней давности с лицом одноклассника. Кошмар наяву стал слишком реален.
Но он успел заметить главное. Из-за плеча Гриши, в дверной щели, выглядывало лицо Максима. И на этом лице была не злоба, а широкая, довольная, торжествующая ухмылка. Он подмигнул Ване. Подмигнул, как сообщник, чей план идёт по графику.
И эта ухмылка, этот немой триумф, взорвали в Ване что-то. Не страх. Холодную, яростную, всесокрушающую злость. «Нет уж, — пронеслось в его сознании. — Я не пешка в вашей ёбаной игре».
Внезапно воздух в библиотеке стал густым и вонючим — запах гнили, сырой земли и старой крови ударил в нос. С потолка посыпалась штукатурка, а тени в углах зашевелились, потянулись к ним, обретая когти и клыки.
И грянул грохот — не из-за двери, а отовсюду сразу. Скрежет, будто ломаются огромные кости, треск дерева, вой ветра, которого не было. Сама мельница, казалось, ревела в ярости или в предвкушении.
— Слишком поздно! — прошипел голос Максима уже не из-за двери, а из самого воздуха. — Она пришла! За всеми вами!
Из-под стеллажей, из-под самого пола, словно чёрные, жилистые змеи, выползли корни. Но это были не корни деревьев. Они были чёрными, как смоль, и пульсировали, будто в них текла не сок, а тьма. Они извивались, хватаясь за ножки стульев, за книги, тянулись к их лодыжкам.
— БЕГИ, ЛЕНА! — заорал Ваня, хватая со стола тот самый толстый кожаный дневник. — Я их задержу!
Лена, с лицом, залитым слезами ужаса, бросилась к запасному выходу, спотыкаясь о ползущую тьму. Гриша, словно загипнотизированный, стоял на месте, глядя, как чёрные усики обвивают его кроссовки.
А Максим... Максим просто хохотал. Его смех раскатывался по залу, бился о стены, и это был самый ужасный звук из всех, что Ваня слышал.
— Ты ничего не можешь, Ваня! Она бессмертна! Она поглотит этот скучный мирок, и мы будем править в новом! В мире теней!
Ваня, собрав всю ярость, весь страх, всё отчаяние в один кулак, швырнул тяжёлый дневник прямо в лицо призраку в двери. Книга пролетела сквозь щель, не встретив сопротивления, и с глухим стуком упала в темноте коридора, раскрывшись на какой-то странице. И в свете падающей лампы Ваня мельком увидел иллюстрацию: чудовищное, рогатое существо, скелетообразное, с руками, как у паука, и в каждой «руке» оно сжимало по маленькой, кричащей человеческой фигурке.
И тут он УВИДЕЛ. Не через дверь. Сквозь стену архива, которая вдруг стала прозрачной, как мутное стекло, проступало Оно. Не призрак мельника. Нечто большее, древнее, бесформенное и всеформное одновременно. Сгусток ненависти, голода и вечного холода. Оно не имело глаз, но Ваня чувствовал его взгляд. Оно тянулось к нему, к Грише, ко всему живому в этой комнате, безрукой лапой-туманом, и этот жест был одновременно и приглашением, и приговором.