— Я проверяла все электронные и бумажные каталоги трижды, — твердо ответила Лена, и в ее голосе звучала досада настоящего архивариуса, чью систему поставили под сомнение. — Ничего подобного в описанных фондах здесь нет. Но... — Она замолчала, ее взгляд скользнул по стеллажам, уходящим в полумрак задней части хранилища. — Есть необработанный архив. Подвал. Туда почти никто не спускается со времен, когда здесь был райком партии. Там хранятся самые старые и неописанные фонды. Коробки с бумагами, которые никто не разбирал десятилетиями. Возможно, вообще никогда.
Ваня почувствовал, как по его спине пробежал знакомый ледяной мурашек. Подвал. Темнота. Замкнутое пространство. Сама мысль о том, чтобы спуститься туда после пережитого, вызывала у него приступ тихой паники.
— Может, не надо? — робко предложил он. — Давай сначала с другими источниками поработаем. Может, в районном архиве что-то есть... Хоть интернет там еле работает, но вдруг...
Но Лена уже встала. В ее глазах горел азарт настоящего исследователя, заглушавший врожденную осторожность. Это был взгляд Шерлока Холмса, учуявшего запах нераскрытого дела.
— Нет. Если там есть ответ, мы должны его найти. Сейчас. Пока у нас есть доступ и пока... пока она не закрыла библиотеку на карантин по нашествию летучих мышей, или чего похуже.
Она подошла к неприметной, обитой дерматином двери в углу хранилища, заваленной стопками старых журналов «Работница». Дверь была окована по углам темным, ржавым железом, а замок висел старый, внушительных размеров, словно от средневековой темницы. Лена достала из кармана джинсов ключ — большой, тяжелый, с замысловатым бородком.
— Откуда? — удивился Ваня.
— Бабушка работает здесь главным библиотекарем с каменного века, а я — ее официальный волонтер-помощник на лето, — пояснила Лена, вставляя ключ в замочную скважину. Скрип был таким громким и пронзительным, что, казалось, его услышат даже на мельнице. — Иногда приходится помогать с самыми заброшенными фондами. За это мне разрешают брать книги на дом сверх нормы. Симбиоз.
Дверь со стоном, будто старый корабль, отворилась, выпустив на них волну спёртого, пыльного воздуха. Пахло не просто старинной бумагой и сыростью, а чем-то еще... сладковатым, тленным, как запах засохших цветов в гробу. Вниз вела узкая, крутая лестница из грубого бетона, тонувшая в абсолютной, непроглядной тьме.
Лена нащупала выключатель. Где-то в глубине щелкнуло. Лампочка под потолком подвала мигнула раз, другой, зашипела и загорелась тусклым желтоватым светом, отбрасывая прыгающие, уродливые тени на стены, сложенные из неровного камня.
Они стали спускаться. Каждая ступенька скрипела и пружинила под ногами, словно предупреждая: «Поворачивайте назад, пока не поздно». Подвал оказался не просто помещением, а целым лабиринтом из грубых деревянных стеллажей, заставленных картонными коробками, перевязанными бечевками папками, свитками пожелтевших бумаг и какими-то непонятными предметами, завернутыми в холстину.
— С чего начнем? — прошептал Ваня. Его голос был поглощен густой тишиной и прозвучал неестественно громко, как в склепе.
— Искать все, что связано с мельницей, Шафраном, Николаевыми, — так же тихо ответила Лена, уже изучая надписи на ближайшей коробке. — Любые документы. Счета, договоры, личные вещи, фотографии. Все, что не попало в общие фонды.
Они разделились, двигаясь по разным проходам этого бумажного царства мертвых. Ваня с трепетом, смешанным с брезгливостью, разглядывал папки. «Протоколы собраний колхоза «Заря» за 1958 г.», «Ведомости на выдачу зерна, 1943 г.», «Список агитаторов на выборах в Верховный Совет». История деревни представала перед ним в виде сухих, казенных строк, но за ними не было ни жизни, ни того первобытного ужаса, который он испытывал сейчас. Это было скучно. Пугающе скучно.
И вдруг его взгляд упал на небольшую, потертую коробку из-под обуви, задвинутую в самый темный угол верхней полки. Ее картон был цвета грязного снега, а на пыльной крышке кто-то вывел чернилами, уже выцветшими до цвета ржавчины: «Николаев М.С. Личное. Мельница. Хранить.»
Сердце Вани заколотилось с такой бешеной силой, что он услышал его стук в ушах. Николаев М.С. — Михаил Степанович? Мельник?
— Лена! — позвал он, снимая коробку. Пыль с нее поднялась столбом, заставив его чихнуть. — Кажется, я нашел что-то вроде «ящика Пандоры», только по-шафрански!
Они устроились на старом деревянном ящике из-под патронов (веселая находка, подумал Ваня), и Лена, сдув облако пыли, открыла крышку. Внутри, аккуратно уложенные, лежали стопка писем, перевязанных лентой, несколько фотографий на толстом картоне и... толстая, потрепанная тетрадь в клеенчатом переплете темно-синего цвета. Дневник.