— Ваня? Ваня, что с тобой? Ты зеленый! — испуганно спросила Лена, хватая его за локоть.
— Я... я слышал его, — прохрипел он, с трудом разжимая челюсти. — Мельника. В голове. Он... он говорил о жертвах. О том, что мельница что-то забирала. Животных, людей... И что Сержа... этот Сережка... он помогал Ей. Приводил «чистых».
Лена побледнела еще сильнее, ее пальцы сжали страницы дневника так, что бумага затрещала. Она молча, с болезненной решимостью, указала на последнюю запись в тетради. Она занимала целую страницу и была сделана неровным, скачущим почерком, чернила в нескольких местах были размазаны и смазаны, словно на страницу упали слезы или... что-то еще.
«Она пришла за мной. Сегодня ночью. Слышу, как скребется в дверь. Это не ветер. Это не крыса. Это ОНА. Сержа стоит под моим окном и смотрит. И улыбается. Той своей мертвой улыбкой. Я все понимаю теперь. Я последний, кто знал. Кто помнил, как было до Нее. Прости меня, Господи. Прости всех нас. Мы впустили зверя в дом, а теперь он съест...»
На этом записи обрывались. Последние слова были почти неразборчивы.
Они сидели в гробовой тишине подвала, не в силах вымолвить ни слова. Пыльный, тяжелый воздух стал невыносимо давить на легкие. История, которую они раскопали, была страшнее любой легенды, любой ночной страшилки у костра. Это была хроника реального, медленного ужаса, уходящего корнями в самое темное прошлое этого места. Это была не сказка. Это была исповедь.
В этот момент с верхнего этажа, сквозь толщу перекрытий, донесся приглушенный голос. Голос Гриши.
— Ваня! Эй, книжный червь! Ты там, в своем бумажном царстве?
Они замерли, как мыши, услышавшие шаги кота. Шаги зазвучали наверху в читальном зале, а затем послышался знакомый скрип ступеней. Гриша спускался в подвал.
Свет лампочки выхватил его фигуру в проходе между стеллажами. Он выглядел серьезным, без тени привычной ухмылки. Его волосы были растрепаны, будто он бежал.
— Я... я все-таки не выдержал, — сказал он, останавливаясь перед ними. Его взгляд перебегал с бледного лица Вани на открытый дневник в руках у Лены. — Сидел дома, думал. Потом пошел к тебе, бабушка сказала, что ты с Леной в библиотеке. Домашние дела подождут. Я не мог просто... — Он замолчал, окончательно оценив обстановку. — Что случилось? Вы нашли что-то? Вы выглядите, как... ну, как после просмотра ужастика про клоунов-убийц без попкорна.
Ваня хотел ответить, открыть рот, выдать какую-то шутку, чтобы разрядить обстановку, но слова застряли в горле комом. Он смотрел на Гришу и видел не предателя из своего кошмара, не насмешника, а друга, который, несмотря на обиду, на досаду, пришел его поддержать. Потому что почувствовал, что что-то не так. И в этот момент Ваня понял, что пытаться бороться с такой тенью в одиночку — это самое глупое и самое страшное, что можно придумать.
Но, как это часто бывает, прозрение пришло слишком поздно.
Пока они стояли в неловком, напряженном молчании, с лестницы донесся новый звук. Не шаги. Тихий, сдержанный, но отчетливый смешок. Насмешливый, леденящий, знакомый.
Все трое резко обернулись к лестнице.
Тень упала на их проход, удлиненная и искаженная тусклым светом лампочки. На последней ступеньке, освещенная этим желтым сиянием, стояла фигура Максима. Он был в своей обычной школьной одежде, но сейчас она казалась на нем чужой, маскарадной. Он улыбался. Все той же спокойной, леденящей душу улыбкой, что и на фотографии 1939 года. Его глаза, обычно полуприкрытые, были широко открыты и блестели в полумраке холодным, нечеловеческим блеском.
— Нашли что-то интересное, коллеги? — мягко, почти ласково спросил он. Его голос был ровным, без интонаций. — Старые бумажки. Пыльные истории. Я же говорил — в них лучше не верить. Правда глаза колет. А иногда... и не только глаза.
Он сделал неспешный шаг к ним, и Ваня почувствовал, как знакомый могильный холод, тот самый, с мельницы, снова пополз по его коже, сжимая горло. Кошмар не просто продолжался. Он не был сном. Он только что обрел голос, плоть и долгую, кровавую историю. И теперь он стоял перед ними в школьных штанах и кроссовках, улыбаясь той улыбкой, которая не сулила ничего хорошего.
Гриша инстинктивно шагнул вперед, заслоняя Ваню и Лену.
— Макс, друг, что ты тут забыл? Библиотека уже закрыта.
— О, я всегда там, где интересно, Григорий, — ответил Максим, и его улыбка стала еще шире. — И сейчас здесь стало очень... очень интересно.
Глава 7: Шепот в темноте
Воздух в подвале застыл, превратившись в холодную, вязкую слизь, которой нечем было дышать. Каждое слово Максима повисло в этой затхлой тишине отдельной, ядовитой каплей. Гриша, застывший на полпути от лестницы, почувствовал, как в висках застучала ярость — горячая, слепая и абсолютно иррациональная. Он пришел сюда, пересилив обиду, потому что его из теснило щемящее чувство, что Ваня в беде. А тут этот мрачный урод со своей слащаво-больной улыбкой уже тут как тут.