— Максим, — Гриша сделал резкий шаг вперед, грубо встав между ним и Ваней. Его плечи были напряжены, тело сгруппировалось для удара. — Ты, блядь, что тут делаешь?
— А я всегда там, где интересно, — парировал Максим, даже не удостоив Гришу полноценным взглядом. Его глаза, как два мутных осколка льда, были прикованы к Ване. Улыбка растянулась, обнажая ровные, слишком белые зубы. — Особенно где вертится наш... гвоздь программы. Наш центр притяжения.
Ваня почувствовал, как внутри все сжалось в ледяной ком. Взгляд Максима был не просто странным — он был голодным. Отступив на шаг, Ваня задел стеллаж, и сверху посыпалась серая пыль, заставляя его закашляться. Где-то в глубине, под слоем страха, шевельнулось знакомое, опасное тепло — зародыш ярости. Его руки сами сжались в кулаки.
— Отъебись от нас, — прорычал Ваня, и в его голосе прозвучал металл, заставивший вздрогнуть даже Лену.
— Отъебиться? — Максим притворно-обиженно поднял брови. — Но мы же только начали наш маленький... сеанс. Ты же жаждешь правды, Ваня? Не этой бумажной шелухи, — он мотнул головой к рюкзаку Лены с таким презрением, будто там лежало дерьмо, — а той, что течет в твоих жилах. Громче сердца стучит.
Гриша сглотнул ком в горле. Каждое обращение Максима к Ване, этот влажный, интимный тон, вызывали в нем примитивное желание разбить этому ублюдку лицо. Было страшно? Еще как. Но рядом был Ваня — бледный, с трясущимися руками, и это зрелище било по Гришиным нервам сильнее любого призрака. Внутри что-то кричало: Мой. Не трогай.
— Я сказал, съёбывай нахуй! — гаркнул Гриша, срываясь на крик. Его тело рванулось вперед почти само, но Ваня инстинктивно схватил его за куртку.
— Гриш, не надо.
Это прикосновение, эта короткая команда «не надо» обожгла Гришу сильнее любой драки. Он замер, почувствовав, как по его спине пробежал разряд — от гнева и от чего-то еще, стыдного и сладкого одновременно.
Максим наконец перевел на Гришу свой пустой взгляд, и в нем вспыхнуло раздражение, как у человека, которому мешают сосредоточиться на важной работе.
— Твое рыцарство достойно сантиментов, Григорий. Но ты тут — как собака на сене. Не твой праздник, не твой пирог. Это не твоя история. Она старше твоих дедов.
— Все, что касается Вани, — Гриша выдохнул, с силой выдирая каждое слово, — касается и меня. Понял, урод? — И внутренне содрогнулся. Сказал. Сказал вслух.
Ваня удивленно посмотрел на него. В его глазах читалась растерянность и благодарность, но не понимание. Он видел лишь злого, защищающего друга Гришу. Эта слепота, эта непроницаемость резанула Гришу больнее, чем могла бы ранить любая насмешка Максима.
Лена, до этого момента замершая, как мышь, осторожно застегнула молнию на своем рюкзаке, прижав его к груди.
— Нам пора. Прямо сейчас, — ее голос звучал тонко, но без колебаний. — Библиотека закрыта. Марья Ивановна уже, наверное, звонки дает.
Максим рассмеялся. Звук был сухим, как треск ломающихся прутьев, и абсолютно безжизненным.
— Как пожелаете. Бегите в свою серую норку. Но дверь, Ваня, уже скрипнула. И Она уже смотрит в щель. Чем дальше бежишь, тем навязчивее зов. Он будет приходить во сне. А потом... и наяву.
Он не стал их задерживать. Просто отступил в тень, растворившись между стеллажами так быстро, что стало не по себе. Его холодный, оценивающий взгляд будто прилип к их спинам.
Гриша пропустил Ваню и Лену вперед, сам замыкая шествие, все еще повернув голову в темноту, куда исчез Максим. Вся его спина была одним сплошным напряженным мускулом.
На улице Ваня судорожно вдохнул полной грудью, но вечерняя прохлада не принесла облегчения. В легких все еще стоял запах тления из подвала.
— Спасибо, что... приперся, — тихо, не глядя, сказал Ваня Грише.
— Да хуйня вопрос, — отмахнулся Гриша, стараясь, чтобы голос звучал обычно, но внутри все еще кипело. — Не мог же я вас, двух ботаников, оставить на растерзание этому... гоблину.
Он хотел сказать: «Не мог оставить *тебя*». Но слова застряли комом. Вместо них спросил, грубовато:
— Ну и что вы там такого откопали, что этот тип, как призрак, материализовался?
Ваня и Лена переглянулись. И там, под тусклым светом уличного фонаря, который гудел, как умирающий шмель, они начали выкладывать все. Сбивчиво, перебивая друг друга. Про дневник мельника-алкоголика. Про «голодную» мельницу. Про мальчика Сержу, чье лицо, будто высеченное из камня, не менялось с 1939 года. Про жертв. Про «пробуждение». Про рисунок с тремя кольцами и глазом.