Гриша слушал, и его обычный скепсис, его защитная броня из сарказма, трещала по швам и рассыпалась. Это была не детская страшилка у костра. Это был протокол. Хроника болезни места. И они, сами того не желая, стали в ней действующими лицами. Последней главой.
— То есть... этот Максим... он вообще не человек? — наконец выдавил Гриша, и его голос прозвучал чужим. — Типа, рептилоид, или...
— Мы не знаем, что он, — перебила Лена, поправляя очки. Ее лицо в свете фонаря было похоже на маску ученого, столкнувшегося с необъяснимым. — Но он привязан к мельнице. Служит тому, что в ней. И он считает, что Ваня... как-то связан с этим. Сильнее, чем мы думаем.
Гриша посмотрел на Ваню. Тот стоял, сгорбившись, руки глубоко в карманах, взгляд пустой, устремленный куда-то в темноту за домами. Он выглядел не просто испуганным — он выглядел потерянным. И в этот момент в Грише что-то щелкнуло. Его тихое, невысказанное, дурацкое чувство сплелось с чем-то древним и острым — с инстинктом защищать свою стаю. Свою особенную добычу. Даже если эта добыча никогда не посмотрит на него нужным образом.
— Ну, бля, — выдохнул Гриша, с силой хлопая Ване по плечу. Тот вздрогнул, но не отшатнулся. — Значит, будем ебашить. Втроем. Пока не разберемся, что за пиздец здесь происходит.
Эта фраза далась ему нелегко. Обида, что его изначально не позвали, все еще ныла где-то глубоко, как заноза. Но вид Вани — такого сломленного и в то же время такого упрямо-злого — был сильнее.
Они договорились встретиться завтра после школы у Гриши, чтобы на свежую голову все обдумать, и разошлись. Гриша долго стоял, смотря, как Ваня, ссутулившись, скрывается в переулке, ведущем к его дому. В груди было тяжело и странно пусто.
Дома Ваню ждал сюрприз, от которого кровь отхлынула от лица. На его столе, поверх учебников, лежал конверт. Не современный, а старый, пожелтевший, из плотной, шершавой бумаги. Без марки, без адреса. Его просто подсунули в щель между дверью и косяком.
Сердце бешено заколотилось. Ваня подошел, взял конверт. От него пахло плесенью и сухими травами. Вскрыв дрожащими пальцами, он вытащил единственный листок.
На нем был углем, небрежно, но точно, нарисован тот самый символ из дневника — три сплетенных змеиных кольца, а внутри — стилизованный, горящий глаз. А внизу, аккуратным, каллиграфическим почерком, словно перьевой ручкой, было выведено:
«ОНА НЕ СПИТ. ОНА ПОМНИТ ТЕБЯ. А ТЫ ПОМНИШЬ ЛИ ЕГО? НАЧАЛО ПОЛОЖЕНО. ЖДИ ЗНАКА.»
Ваня отшвырнул листок, словно его ударило током. Бумага, плавно покружившись, упала на пол. Он подошел к окну и резко, со всей злости, дернул за шнур, чтобы черная штора с грохотом заслонила вид на ночную улицу и темный силуэт на горизонте.
Но едва в комнате воцарилась тьма, он услышал.
Сначала — как скрип половицы. Потом — как шуршание страниц. Потом — голос.
Шепот. Он доносился не с улицы, а из углов комнаты, из-под кровати, из самой толщи стен. Невнятный, многоголосый, полный шипящих и скрипучих звуков, в которых не было ничего человеческого. Ваня вжался в подушку, зажмурился до боли, пытаясь заглушить его своим собственным дыханием.
И сквозь этот хаос, будто лезвие сквозь ткань, прорвалось одно слово. Произнесенное с ледяной, нечеловеческой четкостью и... странной нежностью:
«...Мой... Ключник...»
В ту же секунду в его сознании, как вспышка магния, возник образ. Не мельница. Не Максим.
Гриша.
Но не настоящий. А тот, из кошмара. С лицом, искаженным не просто злобой, а каким-то фанатичным экстазом. В его руках была не бита, а что-то тяжелое и тупое. И за его спиной, в полутьме, стоял Максим. И ухмылялся. Не триумфально. А... одобрительно. Как учитель, смотрящий на способного ученика.
Ваня сорвался с кровати, его вырвало сухим, болезненным спазмом прямо на пол. Сердце молотило, как отбойный молоток. Шепот стих, оставив после себя звенящую, давящую тишину.
Он стоял, опершись о стену, дрожа всем телом, и в голове его крутился один и тот же вопрос, от которого становилось физически плохо. Ключник. Это обращение к нему? Или... указание? Обозначение роли в этой ебанутой пьесе?
А если это про роль... то чья она? Его? Или того, кто должен открыть дверь? Того, кто встанет на сторону тьмы, чтобы «спасти» всех остальных?
Образ Гриши с безумными глазами жгёл сетчатку.
«Нет, — прошептал Ваня в темноту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Нет, блядь, нет».
Но в глубине души, там, где жил его собственный, неконтролируемый демон, тот, что чуть не убил одноклассника, шевельнулось холодное понимание. В этой игре он был не просто жертвой или героем. Он был куском на доске, который мог пойти в любую сторону. И этот выбор, когда он настанет, будет стоить дороже, чем он мог предположить. А Гриша... Гриша был тем, за кого он боялся больше всего. Потому что предательство от того, кто стал тебе важен, болит в тысячу раз сильнее.