— Теперь, — сказал он, и его голос, наконец, обрел твердость, — теперь мы воюем. Все вместе. Потому что если не мы, то кто?
Гриша крепче сжал его плечо. Алия и Алина обменялись взглядом и кивнули одновременно.
Вдали, над лесом, поднялась луна, бледная и холодная. Она освещала дорогу домой. Но Ваня знал — домой они не вернутся. Не в старом смысле этого слова. Они перешли черту, и обратного пути не было. Теперь у них была только дорога вперед — сквозь тьму, к разгадке, какой бы страшной она ни была. И они пройдут ее вместе.
Глава 9: Лики забвения
Тишина, наступившая после ухода сестер, была обманчивой. Она не была мирной. Она была тягучей, как мед, и напряженной, как струна перед щипком. Гриша стоял рядом, его плечо твердо и тепло упиралось в Ванино. Это был якорь в море безумия, в котором они только что побывали.
— Кончено? — спросил Гриша еще раз, и в его голосе прозвучала робкая надежда.
Ваня медленно выдохнул, переводя взгляд с покосившихся стен мельницы на темнеющее небо. Звезды, казалось, смотрели на него с холодным, безразличным интересом.
— Кончено с этим раундом, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим, усталым до глубины костей. — Она... спит. Давится всем тем дерьмом, которое я в нее засыпал.
Гриша фыркнул, но в его смешке не было веселья.
— Поэтично. Дерьмо против древнего зла. Классика.
Они медленно пошли по дороге к деревне, оставляя за спиной темный, молчаливый силуэт. Ноги Вани были ватными, каждое движение давалось с усилием. Не физическим — тело, привыкшее к дракам, выдерживало и не такое. Это была усталость души, глубокое истощение после контакта с чем-то, что человеческому сознанию противоестественно.
Гриша краем глаза наблюдал за ним, но не спрашивал больше. Его молчаливая поддержка была куда ценнее любых слов. Они дошли до его дома, старого, но крепкого сруба на краю деревни, прямо напротив бабушкиной избы.
— Заходи, — буркнул Гриша, толкая калитку. — Батя уехал на неделю, за стройматериалами. Дома только я. Похоже, тебя трясет еще сильнее, чем после той драки в городе.
Ваня лишь кивнул, следуя за ним по скрипучим ступеням крыльца внутрь. В доме пахло деревом, воском и чем-то мужским — кожей, маслом, простотой. Гриша молча указал ему на диван в горнице, а сам скрылся на кухне. Вскоре вернулся с двумя кружками крепкого, сладкого чая и куском тяжелого домашнего хлеба с салом.
— Ешь. Отходи от шока углеводами.
Ваня послушно взял кружку, согревая о нее ледяные пальцы. Тепло медленно разливалось по телу, оттаивая оцепенение. Он отпил глоток, и сладкий, почти приторный вкус вернул его немного к реальности.
— Спасибо, — выдохнул он.
— За хлеб-соль не благодари, — отмахнулся Гриша, садясь напротив на табурет. Он сидел, широко расставив ноги, уперев локти в колени, и смотрел на Ваню пристально, неотрывно. — Говори. Все, что было. С начала и до конца. А то у меня в голове каша из твоих обрывочных рассказов, их баек и того дерьма, что я сам увидел в дверном проеме.
И Ваня заговорил. Медленно, сбивчиво, порой запинаясь, он выкладывал все. От первого взгляда на мельницу в детстве и черного коня, до дневника мельника, сна-кошмара, встречи с Максимом-Сержей и финального противостояния в подвале. Он рассказал про «сито», про «кровь Стражей», про отца, который сломался и сбежал. Про то, как бросил не лом, а мешок с гнилым зерном — символ всего неидеального, человеческого, грешного — в самую суть чудовищного механизма.
Гриша слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской, но глаза выдавали бурю: гнев, страх, недоумение, и что-то еще — болезненную, жгучую заботу. Когда Ваня закончил, в доме повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи.
— Блядь, — наконец выдохнул Гриша, потирая лицо ладонями. — Это пиздец полный. Я думал, у тебя просто крыша поехала от скуки или психологи городские накрутили. А тут... целая семейная сага с наследственным проклятием и говорящими призраками.
— Они не призраки в обычном смысле, — поправил Ваня беззвучно. — Они больше похожи на... программы. На отпечатки. На роли, которые нужно играть. Сержа — Хранитель. Отец должен был быть Стражем. А я... — он замолчал.
— А ты «Ключник», — закончил за него Гриша, и его голос стал жестким. — Я помню, как ты шептал это слово в бреду, когда я тебя нашел у библиотеки. Так что это? Ты должен что-то открывать? Или закрывать?
— Не знаю, — честно признался Ваня. Он посмотрел на свои руки, чистые, без следов черных линий. — В дневнике было про «ключ» к пробуждению. А Сержа называл меня так... с какой-то странной нежностью. Или это было обращение не ко мне, а... — он взглянул на Гришу, и в его глазах отразилась та самая, кошмарная картина: Гриша с безумием в глазах, с оружием в руках.