— Что-то не так, — прошептал Гриша, инстинктивно сдвигаясь ближе к Ване. Его плечо уперлось в Ванино, солидное и реальное, контрастирующее с эфемерным давлением из трясины.
Лена побледнела и судорожно сжала ручку своего блокнота, будто это было оружие. Женя, наконец опустив грабли, нервно облизал губы.
— Может, дождь будет? — неуверенно предположил он, глядя на неподвижную, свинцовую гладь болотной воды.
— Не дождь, — тихо, но четко сказала Алина. Она стояла теперь рядом с ними, ее спокойствие казалось сверхъестественным на фоне всеобщего напряжения. Алия присоединилась к сестре, отложив блокнот. На ее лице не было и тени прежнего клоуна. Была лишь сосредоточенная внимательность охотника, прислушивающегося к лесу.
— Оно проснулось, — добавила Алия, ее голос звучал непривычно ровно, без иронии. — Не Она, как в мельнице. Другое. Старее. Глупее. И оттого опаснее. Оно просто… хочет.
— Кого? Чего? — выдавил из себя Ваня.
Алина повернула к нему голову, и в ее глубоких глазах отразилось что-то вроде жалости.
— Всего теплого, что движется. Всю жизнь, что осмеливается шуметь у его порога. Оно — голод. Сам по себе.
Туман сделал резкий, неестественный рывок, пополз с болота на твердую землю, облизывая корни деревьев, окутывая кусты. Он был холодным и влажным, и в его составе явно чувствовалась та самая сладковатая гниль.
— Надо уходить, — решительно заявил Гриша, хватая свой мешок с инструментами. — Сейчас же. Всех собрать и…
Он не договорил. Из тумана, метров в тридцати от них, донесся звук. Не скрип и не шепот. Четкий, громкий чмок — будто огромная, мокрая ладонь отлипла от грязи. Потом еще один. И еще. Что-то большое и тяжелое медленно, с чавканьем, вылезало из трясины и двигалось в их сторону, оставаясь невидимым в молочной пелене.
Ужас, леденящий и абсолютный, сковал их на месте. Это был не интеллектуальный страх перед неизвестностью, а животный, первобытный ужас перед чем-то, что вот-вот вступит на твою тропу.
И тогда Алия сделала нечто неожиданное. Она не закричала и не побежала. Она резко наклонилась, схватила пригоршню мокрой земли и, смешав ее с каким-то темным порошком из кармана (перец? что-то травяное?), швырнула эту смесь перед собой, в сторону приближающихся звуков.
— Эй, урод! — крикнула она, и в ее голосе снова зазвучали знакомые нотки дерзкого клоуна, но теперь они были острой, режущей сталью. — На, попробуй! Острее, чем твоя болотная похлебка!
Ничего не произошло. Звуки на секунду замерли.
— Серьезно? — прошептал Женя, глядя на нее как на сумасшедшую.
Алия обернулась к ним, и на ее лице была дикая, оскаленная ухмылка.
— Оно тупое! Ориентируется на страх и на… ну, на вкус, наверное. Надо запутать рецепторы. Давайте, все! Кричите! Ругайтесь! Топайте! Покажите ему, что мы не тихая, сочная добыча, а сборище истеричных, вонючих идиотов!
Абсурдность приказа врезалась в сознание, но альтернативы не было. Гриша первым сорвался с места. Он не закричал. Он зарычал, низко и яростно, как медведь, и со всей силы ударил лопатой о ближайший ствол. Звонкий стук оглушительно прокатился по лесу.
Лена, дрожа, выкрикнула что-то невнятное, больше похожее на визг, и забарабанила кулаками по своему пластиковому ведру. Женя, подхватив истеричную волну, начал орать спортивные речевки, топая ногами и размахивая граблями как мечом.
Ваня стоял, парализованный на секунду. Алия толкнула его в плечо.
— Твой ход, Ключник! Давай, покажи ему свою «особенную» кровь! Не прячься, выплесни!
И Ваня сорвался. Не в крик, а в действие. Его собственная, дремавшая внутри ярость, та самая, из-за которой он оказался здесь, вырвалась наружу. Он не заорал. Он с силой вырвал из земли здоровенный, полугнилой сук и, с коротким, хриплым выдохом, швырнул его в туман, туда, откуда доносились звуки. Бросок был нечеловечески сильным и точным. Сучок с глухим чавкающим звуком во что-то вонзился.
Из тумана донесся звук, на этот раз явно болезненный — нечто среднее между бульканьем и скрипом. Чавыканье прекратилось. Наступила тишина, еще более зловещая.
— Работает… — выдохнула Алина, не опуская бдительного взгляда.
И тут из тумана вынырнул Максим. Вернее, он просто появился, словно был частью этого тумана и теперь сконденсировался из него. Он был бледен, мокр, на его одежде и лице виднелись грязные подтеки, но глаза горели тем же холодным, ядовитым огнем.
— Шумно, — произнес он без всякого приветствия, и его голос был плоским, как поверхность болотной воды. — Очень шумно. Вы пугаете Скромника. Он не любит, когда кричат.