— Скромник? — с презрением выплюнула Алия. — У вас, что, для каждой твари в этой дыре милое имя припасено? Плюгавый, слизняк, тварь болотная?
Максим улыбнулся. Улыбка была тонкой, как лезвие бритвы.
— Он был здесь, когда твоих предков еще в планах не было. Он — само это место. Его голод — это голод земли. А ты… ты просто раздражающий звук. Который скоро смолкнет.
Он взмахнул рукой, и туман снова зашевелился, сгущаясь вокруг них, пытаясь отрезать пути к отступлению. Давление возросло, стало физически тяжело дышать.
— Что ему нужно? — крикнул Гриша, заслоняя собой Лену. — Конкретно!
— Ему нужен штиль, — ответил Максим, и в его глазах мелькнуло что-то вроде отвратительного удовольствия. — Тишина. А вы его беспокоите. Особенно… — его взгляд упал на Ваню, — особенно тот, в ком звенит чужая сталь. Он слышит этот звон. И он хочет его… заглушить. Навсегда.
Ваня почувствовал, как по его внутренностям проходит ледяная волна. Не просто страх. Узнавание. Мельница хотела его крови, его сути. Болото хотело его затишья, его смерти. Они были разными, но цель одна — погасить то, что он собой представлял.
Алия, недолго думая, схватила еще одну пригоршню земли и швырнула ее прямо в лицо Максиму.
— На, заглуши это!
Максим даже не пошевелился. Грязь прошла сквозь него, вернее, сквозь его образ, и упала комком на землю. Фантом. Иллюзия, проецируемая болотом или им самим.
— Детские забавы, — усмехнулся он. — Скромник уже выбрал. Он взял вкус. Он будет ждать. Особенно того, кто бросил в него палку. Он любит… сопротивляющихся. В них больше жизни.
Он начал растворяться, становясь частью тумана.
— Ждите ночи, — донесся его голос, уже отовсюду и ниоткуда. — Когда все стихнет. Он придет за своим.
И исчез. Туман медленно, нехотя, начал отползать обратно к болоту, оставляя после себя мокрую, вытоптанную поляну и пятерых перепуганных, дрожащих подростков.
Молчание длилось целую вечность. Первым его нарушил Женя. Он медленно опустился на колени, его могучие спортивные плечи тряслись.
— Что… что это было, ребят?..
— Это было напоминание, — хрипло сказала Алина, вытирая влажную грязь с лица. — Что мы не одни воображаем. Что здесь два очага. И оба… заинтересованы в нас.
Гриша подошел к Ване, положил тяжелую руку ему на затылок, прижал лоб к своему плечу на секунду — жесткий, быстрый, мужской знак «ты жив, и это главное».
— «Придет за своим», — процитировал он слова Максима. — Значит, у нас есть время. До ночи.
Лена, наконец разжав пальцы, уронила помятый блокнот.
— Я… я не успела ничего записать, — пробормотала она, и в ее голосе прозвучала настоящая, профессиональная досада, смешанная с истерикой.
Алия фыркнула, поднимая свой блокнот. На верхнем листке был быстрый, нервный набросок: бесформенная, многощупальцевая масса, выползающая из трясины, и пять схематичных фигурок перед ней.
— Я успела. Называется «Портрет говна болотного, или как мы чуть не стали закуской». — Она посмотрела на Ваню. — Насчет твоей «звенящей стали»… Это про твой гнев?
Ваня кивнул, не в силах говорить.
— Значит, твоя сила — это магнит для такой нечисти, — заключила Алия без обиняков. — Мельница хочет ее упорядочить, сделать частью системы. Болото хочет ее съесть, чтобы все было тихо. Весело.
— Что делать? — просто спросил Гриша. Вопрос висел в воздухе, тяжелый, как свинец.
— Есть два варианта, — сказала Алина. Ее спокойствие возвращалось. — Первый: бежать. Собрать вещи и уехать из Шафрана сегодня же. Чем дальше, тем лучше.
— А второй? — тихо спросил Ваня. Он уже знал ответ.
— Второй… понять, почему именно твой гнев так важен. И научиться им управлять. Не подавлять. А направлять. Сделать не магнитом для тварей, а… оружием против них. Но для этого, — она перевела взгляд на мрачную гладь болота, — нужно будет встретиться со «Скромником» лицом к лицу. На его территории. И выжить.
Гриша тяжело вздохнул.
— Ну что ж. Похоже, субботник плавно перетекает в спецоперацию по выживанию. Ладно. Первым делом — собираем всех и валим отсюда. Пока светло. А там… будем думать.
Они молча, кучкой, побрели назад, к школьному автобусу, оставляя за спиной сырую, молчаливую поляну и чувство, что чьи-то невидимые, жадные глаза провожают их с кромки трясины. Болото уступило. Но не отпустило. Оно дало им время. И все знали — это худший вид пытки.
Ваня шел, чувствуя, как внутри него, под слоем страха и усталости, клокочет та самая «сталь». Теперь он знал ее цену и ее опасность. И знал, что выбор, который ему предстоит сделать до наступления ночи, определит не только его судьбу, но и судьбу всех, кто оказался рядом.