— Приманка, — коротко, без эмоций бросила Алия, не отводя глаз. — Для слепых и глухих. Для тех, чьи уши не слышат шёпот имени. Им показывают огоньки. Красиво, правда? Как новогодняя гирлянда на кладбище.
Как будто в ответ на её слова, один из огней, самый яркий, отделился от общей мерцающей массы. Он не уплыл, а поплыл — плавно, без рывков, но с неумолимой целеустремлённостью — прямо к ним, к группе, стоящей на твердой земле. Он двигался неестественно прямо, словно его кто-то нёс по невидимым рельсам.
Женя, заворожённый этим зрелищем, забыв и про Алию, и про своё уязвлённое самолюбие, сделал невольный шаг вперёд. Его рука сама потянулась навстречу холодному голубому сиянию.
— Хочешь потрогать? Подержать в руках кусочек болотной магии? — язвительно спросила Алия, но в её сарказме прозвучала настоящая, острая тревога.
Огонь проплыл в метре от вытянутой руки Жени, и в этот момент все увидели детали. Это был не просто светящийся шар. В его мерцающем центре сверкала крошечная, абсолютно чёрная точка, напоминающая не просто зрачок, а дыру в саму пустоту. А вокруг этой точки свет пульсировал, образуя едва уловимые, похожие на жилки узоры. И потом, резко, будто удовлетворив любопытство, огонь рванул обратно, в гущу тумана, оставив в сыром воздухе лёгкий, едкий запах озона и… чего-то сладковато-палёного, как горелая вата или старые кости.
— Всем собраться! Немедленно к автобусам! Колонна отправляется через пять минут! — раздался резкий, нервный голос учительницы физкультуры, и зачарованный миг был грубо разорван.
Но заклинание уже было наложено. Начинало смеркаться по-настоящему. Дневной свет таял, уступая место сизым сумеркам. И болотные огни, словно поняв, что добыча ускользает, затанцевали с новой, яростной энергией. Их голубовато-белое сияние стало ярче, почти ослепительным, режущим глаза. Они выстроились в чёткую, извивающуюся линию, которая вела от края леса прямо в самую гущу трясины, словно указывая путь к невидимому, но желанному для них пиру.
По раскисшей дороге к автобусам Ваня шёл последним, постоянно оглядываясь через плечо. Его собственные шаги казались ему громкими и неуклюжими на фоне внезапно наступившей тишины — даже птицы в лесу смолкли. И сквозь эту тишину, сквозь шум собственной крови в ушах, он снова почувствовал, а не услышал, тот самый тягучий, убаюкивающий зов. И в нём, как осколок стекла в мягкой ткани, проступил едва уловимый, сиплый шёпот, в котором он с леденящим ужасом узнал собственное имя, растянутое и изуродованное.
«Ва-а-а-няя… Иди…»
Он резко обернулся, чуть не поскользнувшись. На самой границе, где туман встречался с чахлым кустарником, среди особенно яростно пляшущих огней, стояла фигура. Высокая, тёмная, лишённая каких-либо деталей. Она не отбрасывала тени. Она была соткана из сгустившейся мглы, теней и болотных испарений. Фигура медленно, плавно протянула в его сторону руку — длинную, бесформенную, больше похожую на струящуюся тень или на корень, — и затем начала растворяться, не исчезая, а как бы расплываясь, впитываясь обратно в туман, из которого и появилась. Но в последний миг Ваня почувствовал на себе её взгляд. Взгляд не глаз, а самой пустоты.
— Ты чего отстал, тормоз? — окликнул его Гриша, уже стоя на подножке автобуса. Его лицо было напряжённым, взгляд метнулся от Вани к болоту и обратно.
— Ничего, — пробормотал Ваня, насильно отрывая взгляд от того места, где секунду назад была тень. Горло пересохло. — Просто… камень в ботинке. Показалось.
Он прошёл в салон, почувствовав на себе тяжёлые, задумчивые взгляды Алии и Алины, сидевших рядами позади. Автобус, фыркая, тронулся, преодолевая колею. Проезжая последний раз мимо зловещего открытого пространства болота, Ваня прильнул к грязному стеклу. Он увидел, как Алия, сидевшая у окна, не глядя на него, медленно, с каким-то ритуальным усилием, приложила раскрытую ладонь к холодному стеклу. Она не просто положила руку — она будто вдавила её, создавая отпечаток, а затем резко провела ребром ладони сверху вниз, словно отрезая невидимую связь, перерезая ту нить, что тянулась к автобусу от болота. Алина же смотрела не на болото, а прямо на него, на Ваню. И в её тёмно-вишнёвых, обычно таких спокойных глазах, он прочитал не страх, а суровое, беспощадное понимание. То же самое, что клокотало теперь и в нём самом: битва с мельницей была лишь прологом, вскрытием гнойника. Болото же было самой болезнью, древней, хронической, и её пробуждение грозило лихорадкой, от которой не оправится вся деревня.