— Бабу в белом? — скептически хмыкнул Гриша, скрестив руки. — Оригинально. Прям хрестоматийный образ. Следующим будет призрак с цепями.
— Не совсем хрестоматийный, — Лена понизила голос, оглянувшись по сторонам. В библиотечной тишине её шёпот звучал зловеще. — Он сказал, что у неё не было лица. Вернее, было, но… «как пустая тарелка, только темнота». И шла она не по земле, а чуть выше, «скользила, как по льду». А когда он крикнул, она обернулась, и от неё, говорит, «холодом таким пахнуло, что сердце в пятки ушло».
По спине Вани снова, уже в который раз за эти дни, пробежали знакомые ледяные мурашки. Он вспомнил тёмную, безликую фигуру в тумане, её протянутую руку-тень. Не «баба в белом», но суть, казалось, была та же.
В этот момент мимо них, направляясь к выходу из библиотеки, прошла Алина. Она шла, погружённая в свои мысли, но, поравнявшись с ними, замедлила шаг. Её взгляд скользнул по потрёпанной папке в руках Лены, по их напряжённым лицам. Она не остановилась, но, проходя мимо, тихо, почти беззвучно, выдохнула фразу, обращённую, казалось, в пространство:
— Не ходите туда ночью. Никогда. Оно теперь знает, что кто-то из вас слышит. Оно будет звать. Не только шёпотом. Громче. Настойчивее. Пока не ответите.
И она ушла, растворившись в потоке учеников, идущих на урок, оставив их в гнетущем, тяжёлом молчании, которое было красноречивее любых слов.
После последнего урока Гриша поймал Ваню у его шкафчика, когда тот уже почти собрался уходить.
— Слушай, — начал он, немного запинаясь и глядя куда-то мимо его плеча, на покрашенную масляной краской дверь. — Может… зайдём куда? Не домой. В столовую ещё открыта, или… к озеру сходить, просто посидеть. Без… ну, без всей этой мистической хрени и дурацких субботников. Просто… поговорить. Как раньше.
Ваня посмотрел на него. Он видел в его глазах искреннее, почти мальчишеское беспокойство, эту глупую, трогательную и такую человеческую надежду, что можно всё отмотать назад, к простым вещам: к разговорам ни о чём, к совместному молчанию, к ощущению, что мир ограничен школьными стенами и личными проблемами. И ему до физической боли захотелось сказать «да». Просто пойти, сесть где-нибудь на холодных камнях у озера, слушать, как Гриша бурчит о дурацких заданиях или деревенских новостях, и стараться забыть про сиплый шёпот из трясины и холодные огни.
Но в тот самый миг, как он открыл рот, чтобы согласиться, он почувствовал в кармане своей куртки лёгкое, едва уловимое, но настойчивое тепло. То самое, что исходило от смятого листка, который вчера, у болота, демонстративно смяла и выбросила Алия. Он так и не развернул его утром, боялся. Теперь листок будто напоминал о себе.
— Я… я не могу, — с трудом выговорил Ваня, ненавидя хриплый звук собственного голоса и ту тень глубокой раны, что мелькнула в глазах Гриши. — Мне надо… кое-что проверить. Кое-куда сходить.
Тень разочарования и боли, смешанной с обидой, скользнула по лицу Гриши. Он кивнул, стараясь сделать это быстро и безразлично, но губы его плотно сжались.
— Понятно. Дела. Важные дела. — Он отступил на шаг. — Тогда… увидимся завтра. Если… если ничего не случится.
Он развернулся и зашагал прочь по пустеющему коридору, и Ваня почувствовал, как в груди у него что-то сжимается в тугой, болезненный комок. Он снова оттолкнул его. Снова выбрал тайну, страх, неясную угрозу — выбрал тьму вместо простого человеческого тепла. Предал их едва наладившуюся связь ради какого-то клочка бумаги.
Оставшись один в тихом, гулком коридоре, освещённом тусклыми люминесцентными лампами, он с дрожащими пальцами залез в карман и вытащил тот самый листок. Бумага была мягкой, мялся, как ткань. Он развернул её.
На ней, снова, углём или очень мягким карандашом, Алия нарисовала символ трёх переплетённых колец. Но на этот раз рисунок был иным. Из центра символа, из этого всевидящего, немигающего глаза, тянулась вниз не простая линия, а целый поток — извилистый, неровный, похожий то ли на реку, то ли на жилу, то ли на трещину. Этот поток терялся в хаосе резких, беспорядочных штрихов, изображавших болото — не поверхность, а саму его гущу, спутанные корни, тину, пузыри тлена. А в самом низу листка, под всем этим кошмаром, было написано всего одно слово, выведенное нервным, угловатым, будто выцарапанным почерком, в котором угадывалась не ирония, а предостережение:
«Смотри.»
И ниже, совсем мелко, почти невидимо, ещё одно:
«Оно уже смотрит на тебя.»
Глава 12: Тот, кто ждет в глубине
Туман на болоте не рассеивался и на следующий день, он просто отступил, затаившись в низинах, как зверь в засаде. Но его присутствие ощущалось во всём — в сыром воздухе, в молчании птиц, в тревожной тишине, что повисла между Ваней и Гришей. Слова Гриши «мне всё равно» звенели в Ваниной голове, как обет. Они не снимали груз с души, но делали его хоть немного легче — потому что теперь этот груз разделяли на двоих.