План созрел не сразу. Лена, подключившись с исследовательским рвением, нарисовала в своём блокноте схему: «Структура явления „Болотная Пряха“». В центре — мифический образ с веретеном. От него лучи-нити расходились к различным точкам: «Место утраты (Низинская деревня)», «Источники печали (живые люди)», «Проявления (огни, фигуры, шёпот)». Она обвела кружком «Источники печали» и вопросительно посмотрела на Ваню.
— Твоя мама была одним из таких источников. Значит, где-то есть... место её силы, так сказать. Место, где её связь с болотом была наиболее сильна. Она ведь не просто так туда ходила.
Ваня молча кивнул. Он вспоминал отрывочные разговоры, обрывки фраз. Мама всегда говорила о болоте с какой-то странной нежностью и тоской одновременно. «Там тихо, Ванюша. Там можно услышать себя». Теперь он понимал — она слышала не себя, а эхо собственной боли, усиленное и преломлённое сущностью Пряхи.
Алия, узнав об их планах, лишь пожала плечами.
— Искать иголку в стоге сена. Точнее, слезу в болоте. Удачи.
Но её сестра, Алина, была настроена более конструктивно. Когда они собрались после уроков у Гриши дома (его отец всё ещё был в отъезде), она неожиданно появилась на пороге с Алией на хвосте.
— Мы можем помочь, — просто сказала Алина. — Алия чувствует... скопления. Пустоты, наполненные не пустотой, а чем-то тяжёлым, густым. Как сгустки. Может, это и есть то, что вы ищете.
Алия, кивая, достала свой блокнот и показала им серию странных зарисовок леса и болота. На одних рисунках местность была покрыта обычной штриховкой, на других — в определённых местах возникали тёмные, маслянистые пятна, похожие на кляксы.
— Вот тут, — она ткнула пальцем в одно такое пятно на краю карты, — и тут... пахнет старой тоской. Протухшей.
Женя, присутствовавший на этой «планировке операции» больше ради возможности быть рядом с Алией, чем из-за интереса к мистике, слушал, раскрыв рот. Его взгляд не отрывался от Алии, и в его глазах читалась смесь обожания и полного непонимания.
— Значит, нам надо сходить в эти... точки? — спросил Гриша, скептически разглядывая «кляксы».
— Нужно посмотреть, — подтвердила Алина. — Но не в одиночку. И не ночью. Днём, пока Пряха дремлет, вплетая в своё полотно то, что собрала ночью.
Решение было принято: разведка на следующий день после школы. Ваня чувствовал, как в груди всё сжимается от предчувствия, но рядом был твёрдый взгляд Гриши, и это придавало сил.
Вечером того же дня Женя совершил нечто, граничащее с эпическим безумием. Вдохновлённый (или окончательно сбитый с толку) своей неразделённой страстью, а также желанием как-то выделиться на фоне всей этой мрачной мистики, он притащил к дому сестёр свою гитару. Старую, потрёпанную, но любимую.
Стоя под их окном в наступающих сумерках, он сделал глубокий вдох и заиграл. Не какую-то сложную мелодию, а простой, бойкий, немного деревенский наигрыш. А потом запел. Голос у него был неплохой, хрипловатый, простуженный осенним воздухом. Песня была старой, полузабытой, про белого коня и девичью тоску, но Женя вставил в неё свои, наскоро сочинённые куплеты.
«Эх, за лесом, за болотом,
Где туманы, словно плат,
Умом и взглядом богата...
Не смотри ты так сурово,
Что мне сделать, чтобы вновь
Ты хотя бы раз, не фыркнув,
Взглянула на меня?..»
Он пел громко, с чувством, временами фальшивя, но с такой отчаянной искренностью, что даже соседские собаки сначала залаяли, а потом притихли, прислушиваясь. Свет в окне у Алии зажёгся. Занавеска дёрнулась.
Женя, воодушевлённый, задрал голову, готовясь к следующему куплету о «сердце, полном огня, и деве холодной, как сосулька зимой». Но окно распахнулось. Появилась Алия. В руках у неё была не кисть и не карандаш, а здоровенная пластиковая кружка. Не говоря ни слова, она аккуратным, почти профессиональным жестом выплеснула из неё прямо на Женю содержимое. Это оказалась не вода. Это была мутная, коричневатая жидкость, пахнувшая землёй, травяным чаем и чем-то ещё, очень горьким.
Женя захлебнулся на полуслове. Гитара жалобно звякнула.
— Что это?! — прохрипел он, отплёвываясь.
— Успокоительный сбор, — крикнула ему сверху Алия, совершенно серьёзно. — От дури. Бесплатно. Теперь иди домой и протрезвей. Ты нам спать мешаешь своими руладами.
Окно захлопнулось. Женя стоял, облитый благоухающей грязью, с гитарой в руках, и чувствовал себя окончательно и бесповоротно раздавленным. Даже его непробиваемый оптимизм дал трещину. Он медленно побрёл прочь, оставляя за собой мокрый след и запах полыни.