Конь.
Чёрный.
Но слово «чёрный» не подходило ему полностью. Чёрный цвет подразумевает, что где-то есть свет — отражённый, пусть самый слабый. Здесь не было ничего. Его тело будто не отражало свет вообще. Оно поглощало его, вбирало в себя, как воронка. Даже дождь рядом с ним казался темнее — капли, попадая в его тень, будто исчезали, растворялись без следа.
Он мчался параллельно машине легко, почти бесшумно. Слишком быстро. Слишком плавно. Словно не бежал, а плыл над землёй — огромное, мускулистое тело, и копыта не касались грязи, не выбивали брызг, не оставляли следов. Его грива развевалась длинными дымными прядями, будто состояла не из шерсти, а из ночного тумана, из самого вещества тьмы. И глаза…
Господи.
Эти глаза.
Два ровных красных огня в абсолютной черноте.
Без зрачков.
Без белков.
Только угли.
Живые.
Сознательные.
И направленные прямо на меня.
В тот миг всё внутри похолодело. Не так, как бывает от страха — колючим, быстрым холодком по спине. Это было глубже. Словно чья-то ледяная рука медленно, почти ласково сжала моё сердце и остановила его на одно долгое, бесконечное мгновение. Я не мог пошевелиться. Не мог закричать. Даже дышать стало трудно — воздух застрял в горле, как вата.
Конь нёсся рядом несколько секунд — или вечность, я до сих пор не знаю. Время в такие моменты ломается, теряет свои привычные очертания. А потом среди клубов дождя и тумана я заметил ещё кое-что.
Всадника.
Он сидел на коне неподвижно, слишком прямо, с неестественной, кукольной осанкой. Его фигуру скрывал длинный плащ — мокрый, тяжёлый, будто сшитый из той же темноты, что и конь. Края плаща не колыхались от ветра, хотя ветер был — он гнал дождь косыми полосами, раскачивал ветки, завывал в проводах. А плащ висел неподвижно. Лица видно не было — только чёрная пустота под капюшоном, глубокая, как колодец.
Но я чувствовал взгляд.
Не человеческий.
Так смотрят не на человека — так смотрят на вещь, которую давно считают своей. Так смотрит голод на еду. Так смотрит зима на последний зелёный лист.
И тогда радио в машине резко захрипело.
Помехи превратились в дикий скрежет — громкий, невыносимый, будто кто-то провёл гвоздём по стеклу. Сквозь шум прорвались обрывки звуков: то ли слова, то ли стоны — неразборчивые, перекрученные, жуткие.
Отец выругался и ударил ладонью по панели.
Мама резко обернулась ко мне:
— Ваня?
В этот момент конь исчез.
Просто исчез.
Будто его никогда и не было.
Только пустое поле под дождём — мокрое, бесконечное, равнодушное. И бледный, тонкий полумесяц над лесом, выглянувший в случайную прореху облаков.
Я судорожно вдохнул воздух и только тогда понял, что всё это время не дышал. Лёгкие обожгло кислородом, перед глазами поплыли цветные пятна, а по телу прокатилась дрожь — крупная, неуправляемая, от макушки до пяток.
— Ванечка, что случилось? — мама протянула ко мне руку через спинку сиденья.
Я хотел рассказать.
Правда хотел.
Слова уже сложились внутри — простые, детские, но точные. «Там конь. Чёрный. И дядя на нём. Они на нас смотрели».
Но они почему-то застряли.
Потому что где-то глубоко, в том самом тёмном, подвальном уголке сознания, я уже знал: если произнесу это вслух — оно станет настоящим окончательно. Слово материализует страх. Молчание — единственная защита.
Поэтому я лишь покачал головой и прижался к маминой ладони.
Она была тёплой.
Живой.
Настоящей.
Пахнущей мылом и теми самыми духами.
И всё же даже её тепло не могло до конца прогнать тот холод, который поселился во мне после взгляда всадника. Этот холод остался — глубоко, под сердцем, как маленький осколок льда, который не тает ни в каком тепле.
Когда мы наконец добрались до дома бабушки, дождь почти прекратился. Только редкие, тяжёлые капли срывались с крыши и глухо разбивались о землю. Дом стоял под холмом, кривой, старый, с просевшей крышей и тёмными окнами. В детстве он казался мне огромным — целой крепостью, таинственной и мрачноватой. Сейчас я понимаю — он был совсем маленьким. Но тогда в нём чувствовалось что-то древнее, будто сам дом врос в землю корнями, будто он не был построен, а вырос здесь, как гриб, как дерево. Из трубы лениво тянулся дым, подсвеченный луной снизу, — серый, густой, пахнущий берёзовыми дровами.