Эту сцену из своего окна наблюдали Ваня и Гриша. Гриша, который уже собирался выйти и прекратить это безобразие, теперь просто прислонился к косяку, беззвучно трясясь от смеха.
— Ну что, — прошептал он, вытирая слезу. — Похоже, наш Казанова нашёл своё истинное призвание — быть живым поливальщиком для экстрасенсорных кактусов.
Ваня слабо улыбнулся, но смех не шёл. Он смотрел на тёмный силуэт леса, за которым пряталось болото. Завтра им предстояло туда идти. Искать следы материнской печали в царстве существа, которое эту печаль превращало в нити для своего вечного полотна.
***
Разведка началась на следующий день под холодным, но ясным небом. Солнце светило без тепла, отбрасывая резкие тени. Алия, вооружённая своим блокнотом, шла впереди, время от времени останавливаясь и закрывая глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Алина шла рядом, её спокойный взгляд скользил по деревьям, земле, камням, словно читая невидимую книгу.
Ваня, Гриша, Лена и подавленный Женя (от которого всё ещё отвратительно пахло травяным сбором) следовали за ними. Лена не выпускала из рук компас и навигатор, отмечая координаты.
— Здесь, — внезапно сказала Алия, остановившись у старого, полузасохшего дерева на крагу небольшой поляны. Место ничем не примечательное, кроме особой, гнетущей тишины. — Тут... тяжёлое. Как будто земля здесь плачет, но беззвучно.
Алина подошла, положила ладонь на шершавую кору.
— Да. Это не место утраты. Это место... принятия утраты. Кто-то здесь долго сидел. Думал. И оставил часть себя.
Ваня подошёл ближе. И вдруг его охватило странное чувство. Не страх. Не холод. Глубокая, пронзительная грусть, такая знакомая и такая чужая. Он вспомнил, как однажды, уже будучи подростком, застал мать плачущей в пустой комнате. Она быстро вытерла слёзы, но её глаза... в них была именно эта бездонная печаль.
— Мама... — прошептал он.
Алия кивнула, как будто его слова лишь подтвердили её догадки.
— Значит, одна точка есть. Но таких, наверное, много.
Они двинулись дальше, следуя указаниям Алии. Нашли ещё два места — старый валун у ручья и полуразрушенную охотничью засидку. Везде Алия чувствовала то же «тяжёлое» эхо печали.
— Она как будто ходила по этому лесу, оставляя капли своей тоски, как хлебные крошки, — мрачно заметила Лена, записывая наблюдения.
— И эти «крошки» ведут куда? — спросил Гриша.
Все посмотрели на Алию. Та развернула свою карту-рисунок. Все три отмеченные точки лежали на одной линии, которая упиралась... в самое сердце болота, туда, где, по легенде, когда-то была деревня Низинская.
— В эпицентр, — тихо сказала Алина. — Она вела свою печаль туда, к источнику. Чтобы сплестись с общей болью того места.
Возвращались они молча. Даже Женя не пытался шутить. Осознание было слишком явным и неприятным: боль одного человека не исчезала, а становилась частью чего-то большего, вечного и ужасного.
Вечером Ваня сидел у себя в комнате, глядя на фотографию матери. Он думал не о проклятиях и не о битвах. Он думал о простом: почему она не сказала? Почему не поделилась своей болью? Может, тогда...
Его мысли прервал тихий стук в окно. Он вздрогнул. На подоконнике, прижавшись к стеклу, сидела ворона. Не обычная, а какая-то... слишком внимательная. Она смотрела на него чёрными, блестящими бусинами глаз, и в её взгляде не было птичьей глупости. А потом она раскрыла клюв, и Ваня услышал не карканье, а сиплый, едва уловимый шёпот, в котором сплелись голоса многих, многих людей:
«Пря-ха... ждёт... последнюю нить... чтобы закончить по-лотно...»
Птица взмахнула крыльями и исчезла в темноте. Ваня остался сидеть, чувствуя, как по его коже ползут ледяные мурашки. Последнюю нить. Чью? Его? Гриши? Кого-то ещё, чья печаль ещё не созрела для жатвы?
Он подошёл к окну и посмотрел в сторону болота. Туман уже стелился по низинам, густой и непроницаемый. И в нём, как ему показалось, на мгновение мелькнул слабый, мерцающий огонёк. Не приманка. Скорее... сигнал. Приглашение.
Пряха заканчивала свою работу. И для завершения узора ей была нужна особенная нить. Нить, сотканная не из прошлой, а из грядущей печали. Печали от неизбежной утраты. И Ваня с ужасом понимал, что, возможно, он сам уже стал тем, кто эту утрату готовит — для себя или для тех, кто был с ним рядом.
Глава 13: Отражение, что не должно смотреть
Идея собраться у самого края Низинского болота в предрассветных сумерках была, без сомнения, одной из самых идиотских идей, которые они когда-либо рождали. Она висела в воздухе, как эта злополучная, невысказанная глупость, которую все понимали, но сказать вслух боялись. Однако другого выхода не было. Пряха активизировалась с пугающей скоростью. Серебристые нити печали, которые Ваня начал замечать ещё на субботнике, теперь были видны даже при холодном свете дня — лёгкая, струящаяся дымка над трясиной, мерцающая в редких лучах солнца. С каждым часом узор становился плотнее, сложнее, похожим на предсмертную агонию гигантского, невидимого паука.