Местом сбора стала старая, полуразвалившаяся охотничья вышка, стоявшая на крошечном островке твёрдой земли в двухстах метрах от зыбкой почвы. Когда Ваня и Гриша, продираясь сквозь мокрый от росы папоротник, подошли к ней, остальные уже были там. Лена, смертельно серьёзная, вооружённая блокнотом, диктофоном и даже компактным планшетом, нервно щёлкала кнопками. Алия и Алина стояли чуть поодаль, на небольшом пригорке, — Алия с карандашом за ухом и её вечным блокнотом, Алина — просто наблюдая за туманом, что стелился по воде. И… Женя. Увидев Алию, он попытался принять непринуждённую позу, оперевшись о гнилую, подгнившую стойку вышки. Стойка с жалобным хрустом поддалась, и Женя, взмахнув руками, едва удержал равновесие, отпрыгнув в густую крапиву с немым, но выразительным выражением лица.
— Ну что ж, — Алия, обернувшись к прибывшим, окинула всех своим острым, оценивающим взглядом, в котором читалось «вижу стадо баранов, готовых на заклание». — Собрание местного отделения клуба добровольных самоубийц считаю открытым. Кто последний опоздал — тот идёт на разведку к самой трясине. Без возврата.
— Алия, — мягко, но твёрдо остановила её Алина. Она повернулась к Ване, и в её тёмно-вишнёвых глазах не было осуждения, только вопрос. — Ты — наш самый чувствительный барометр. Что она показывает тебе сейчас? Не что ты видишь, а что чувствуешь.
Ваня закрыл глаза, отгоняя навязчивый образ матери, пытаясь пробиться сквозь барьер собственного страха к тому, что шумело под ним. Ему не нужно было даже концентрироваться — ощущение навалилось само, тяжёлое и леденящее.
— Не образы… — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло в утренней тишине. — Чувства. Пустоту. Такую глубокую, что в ней гаснет любой свет, любая мысль. И… безысходность. Она плетёт не просто из печали, ребята. Она плетёт из потери надежды. Из той минуты, когда человек понимает, что выхода нет. И смиряется.
— Классно, — сдавленно пробормотал Женя, отряхиваясь от крапивы. — Веселенькая же вышла тётка. Прямо жизнеутверждающе.
— Молчи, ворона, — не глядя на него, бросила Алия, не отрывая глаз от Вани. — Ты только шумишь. А тут нужно слушать.
В этот момент вода на ближайшей застойной луже, абсолютно неподвижная секунду назад, вдруг пошла мелкой, частой рябью. Без ветра. Без видимой причины. И в её тёмной, маслянистой поверхности проступило отражение. Но это были не их бледные, напряжённые лица, склонившиеся над ней. Это была группа людей. Мужчины, женщины, даже ребёнок. Они были одеты в странную, потрёпанную, словно вышедшую из другой эпохи одежду. Их лица были пусты, глаза — широко открыты и полны такой немой, всепоглощающей скорби, что у Лены вырвался короткий вскрик. Они стояли, словно по колено в воде, безмолвно глядя куда-то вверх, и из их грудей, из самой сердцевины, тянулись те самые тонкие, серебристые нити, уходящие куда-то вглубь, под воду.
— Это… они? Те, кто пропал? — с ужасом прошептала Лена, инстинктивно нажимая кнопку записи на диктофоне.
— Их отражения, — поправила Алина, и её голос звучал с непривычной суровостью. — Не души. Эхо. Эхо их последней, самой горькой тоски, которое Пряха вытянула и использует как пряжу. Настоящие они… там, в глубине. Вряд ли они уже что-то чувствуют. Они — часть полотна.
Гриша, побледнев, но не дрогнув, сделал шаг вперёд, буквально вставляя своё плечо между этим видением и Ваней.
— И что мы можем сделать, глядя на это? — его голос был жёстким, но под ним чувствовалась дрожь. — Нельзя же просто взять и перерезать эту… эту паутину ножницами.
— Можно, — неожиданно сказала Алия. Она оторвала взгляд от воды и посмотрела на них, и в её глазах горел странный, почти лихорадочный огонь. — Но для этого нужна нить сильнее. Нить, которую она не может разорвать, в которую не может вплестись. Нить, которую она не понимает.
Все с немым, затаённым вопросом посмотрели на неё. Даже Женя замер.
— И где её взять? — спросил Ваня. Вопрос повис в сыром воздухе.
Алия ухмыльнулась, но в её ухмылке не было ни капли обычного ёрничанья. Это была улыбка человека, дерзнувшего заглянуть в бездну и увидеть там не только тьму.