— А мы её уже принесли с собой. Всю, целиком. — Она медленно обвела взглядом каждого. — Глупость Жени. Его идиотское, не знающее преград упрямство. Упрямство Лены, которая верит, что всё можно изучить и запротоколировать. Преданность Гриши, слепая и безрассудная. Застенчивая, тихая стойкость Алины. Моё… блестящее остроумие и полное отсутствие такта. — Она задержала взгляд на Ване. — И твоя боль, Ваня. Вся твоя злость, твой страх, твоё непонимание. Всё вместе — это не скорбь. Это жизнь. Настоящая, шумная, грязная, неидеальная, дерзкая жизнь. Её печаль — мёртвая, статичная, застывшая в одном моменте. Наша связь — живая. Она меняется каждую секунду. Ей не спрясть это. Она не умеет работать с таким материалом.
Она говорила это с такой дикой, безрассудной уверенностью, что на секунду даже Женя перестал быть просто неудачливым ухажёром. Он выпрямился, и в его глазах мелькнуло непонимающее, но гордое осознание: он, оказывается, носитель «нити глупости», и это, чёрт возьми, важно!
— То есть… наш план, — Гриша медленно переводил слова в смысл, — просто быть здесь? Вместе? И… всё?
— Быть вместе и не дать ей разорвать нас, — кивнула Алина, подхватывая мысль сестры. Её голос был спокойным противовесом горячности Алии. — Болотные сущности, подобные Пряхе, черпают силу из изоляции, из одиночества, из чувства, что ты один на один со своим горем. Давайте отнимем у неё эту силу. Прямо здесь, на её территории. Создадим помеху в её вечном ткацком станке.
Это был безумный план. План, построенный не на логике, а на вере, на метафорах и на силе человеческих связей, которые они едва успели сплести за эти странные недели. Но альтернативой было бегство или медленное погружение в общую печаль. И бежать они уже не хотели.
Они встали в круг на сырой, пробивающейся травой земле, взявшись за руки. Ладонь Гриши была тёплой, сухой и невероятно твёрдой. Ваня почувствовал, как часть его внутреннего ледяного комка треснула, и тревога, словно пар, устремилась наружу, растворяясь в этом контакте. Даже Женя, взявший за руку Алию, на этот раз не получил немедленного отпора. Она лишь скривила губы в гримасе «опять ты со своим потным лапищем», но пальцы её сжались вокруг его ладони с неожиданной силой.
Алина закрыла глаза и начала тихо напевать. Это была незнакомая мелодия, простая, заунывная, но в ней не было скорби. Она была похожа на колыбельную, которую поёт ветер в камышах, или на песню, которую можно петь, идя долгой дорогой. Это не было заклинанием в магическом смысле. Это было напоминание. О том, что в мире, кроме шепота трясины и вечной тишины смерти, есть ещё и голос. Есть музыка.
И болото ответило. Вода в двадцати метрах от них забурлила, как в котле. Из чёрной жижи трясины медленно, с чавкающим звуком отлипающей грязи, поднялась фигура. Она была огромной, бесформенной, сотканной из ила, переплетённых корней, тины и бесчисленных сверкающих серебристых нитей её же собственного творения. Болотная Пряха. У неё не было лица, только медленно вращающееся, тускло поблёскивающее веретено на месте головы. Она не дышала, не двигалась в привычном смысле — она просто была, воплощённой пустотой, материализованным безмолвным воплем всепоглощающей, бесконечной печали.
Она протянула к ним бесформенную, похожую на спутанный комок волокон, руку. И волна леденящего отчаяния, холоднее самой зимней стужи, накатила на них физически. Ваня почувствовал, как его собственная боль — по отцу, по матери, по утраченному детству, — всё, что он так старался контролировать или подавлять, вдруг зашевелилось внутри, пытаясь вырваться наружу, превратиться в ещё одну блестящую, покорную нить для её полотна.
— Держись! — крикнул Гриша, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как выстрел. Он сжал Ванину руку так, что у того потемнело в глазах от боли, но это была хорошая, реальная, живая боль. — Ты слышишь?! Я никуда не отпущу! Ни-ку-да!
— Да, давай, старая тряпичная кукла! — взвизгнула Алия, и её голос, полный нарочитой, почти истеричной издёвки, прорезал давящую тишину. — Попробуй спрясть «это»! Попробуй вплести в свой унылый половичок нашу идиотскую историю!
Лена, трясясь, но не отпуская руки Алины, закричала, заглушая нарастающий низкий гул, исходящий от Пряхи. Она кричала не слова, а факты — даты, координаты, химические формулы состава болотного газа, названия редких растений. Она пыталась завалить древнее зло грудой бесполезного, суетного человеческого знания.