Женя, видя, что все что-то делают, а он стоит как пень, начал топать ногой по земле, выбивая глухую дробь, и заорал что-то нечленораздельное, похожее на боевой клич дикаря, размахивая свободной рукой, будто отгоняя мошкару.
И случилось нечто, чего не предсказала бы ни одна книга. Серебристые нити, которые уже начали обвивать их ноги, тянуться к их груди, вдруг начали рваться. Не с громким треском, а с тихим, жалобным звенением, как лопается паутина. Они рвались, не выдерживая этого хаоса, этого какофонического взрыва живых, искренних, противоречивых эмоций. Эхо тоски не могло сопротивляться настоящему, пусть и безумному, настоящему.
Пряха отступила. Её бесформенная масса дрогнула и сделала шаг назад, в свою трясину. Безликая форма на мгновение исказилась, сгустилась, словно от приступа непонятной, чужой для неё боли. Она не понимала этого шума, этой глупости, этой безрассудной преданности, этой странной, неуместной, дерзкой радости быть вместе посреди её царства вечной, тихой скорби.
С глоточным, булькающим звуком, больше похожим на последний вздох, чем на стон, она начала медленно, неохотно погружаться обратно в чёрную жижу. Её веретено-голова замедлило вращение, остановилось и наклонилось набок, словно уснув. Последний клочок тины, блеснув на мгновение отражением бледного неба, скрылся под неподвижной теперь водой.
Воцарилась тишина. Но не та, давящая, могильная тишина, что была раньше. Просто тишина раннего утра в лесу. Давящее чувство безысходности испарилось, словно его и не было. Воздух снова стал просто холодным, влажным и пахнущим прелыми листьями, без привкуса вечного горя.
Они стояли, тяжело и прерывисто дыша, всё ещё держась за руки, не в силах разомкнуть пальцы. Ладони были мокрыми — то ли от росы, то ли от пота, то ли от слёз, которые никто не хотел признавать.
— Мы… мы сделали это? — выдохнула Лена, вытирая тыльной стороной ладони щёку. Её голос дрожал.
— Нет, — тихо сказала Алина, её взгляд был прикован к теперь уже спокойной поверхности воды. — Мы её не уничтожили. Печаль нельзя уничтожить. Её можно только… пережить. Заставить уснуть. Мы просто дали ей понять, что здесь есть место, куда её ткацкая игла не может проникнуть. На время.
— Но мы сделали это вместе, — сказал Гриша. Он всё ещё не отпускал Ванину руку. И когда он посмотрел на него, в его глазах было не только облегчение от пережитого кошмара. Там было что-то новое, хрупкое, как первый лёд, и в то же время невероятно прочное. Взгляд, который говорил: «Смотри, мы смогли. Мы — это сила».
Ваня посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Лену, вытирающую очки, на Алину, с лёгкой, усталой улыбкой на лице, на Алию, которая уже достала блокнот и что-то яростно чертила, и на Женю, который, поймав его взгляд, неуверенно, но гордо поднял подбородок.
И впервые за долгое-долгое время, с тех самых пор как чёрный конь промчался в его детстве по краю поля, Ваня почувствовал не тяжесть долга, не гнёт проклятия или ожиданий. Он почувствовал другую тяжесть — странную, непривычную, тёплую. Тяжесть надежды. И понимание, что битвы, возможно, никогда не закончатся. Но теперь у него есть не просто тыл. У него есть строй. Его странный, нелепый, невероятный строй.
Глава 14: Звонок в пустых коридорах...
Передышка, наступившая после болота, была хрупкой, как первый лёд на ноябрьской луже. Ваня действительно начал высыпаться. Ночные кошмары о Пряхе сменились просто тревожными, бессюжетными снами, а утреннее солнце в окне бабушкиного дома перестало казаться насмешкой. Он даже начал просыпаться за минуту до будильника — сонный, но без липкого страха. Это было маленькое, личное чудо.
Но в мире, где тени прошлого никогда не спят окончательно, затишье всегда было лишь перемирием, а не миром.
Поводом для новой тревоги стал, как ни странно, бытовой и совершенно не мистический ремонт. В их обычной, современной школе, пахнущей пластиком и дезсредствами, лопнула старая труба отопления. Вода затопила кабинеты физики и химии на первом этаже, и на время работ решено было перевести старшие классы в старое, каменное здание школы на самой окраине Шафрана. Ту самую, двухэтажную громадину из тёмного кирпича, с высокими, узкими окнами, похожими на бойницы. Её не использовали лет двадцать, предпочитая не вспоминать. Здание стояло, заросшее диким виноградом и слухами, как могильный памятник забытой эпохе.
Новость об этом на традиционной «пятничной сходке» в столовой встретили по-разному.
Женя, чьё разбитое гитарное сердце уже начало потихоньку заживать, увидел в этом приключение. Он, намазывая масло на чёрствый батон, размахивал ложкой.