— Сторож в это время уже дома пьёт чай, — так же тихо ответил Ваня. Его сердце заколотилось знакомым, неприятным ритмом.
Они осторожно, стараясь не стучать каблуками, вышли из спортзала в коридор. Он был длинным, тёмным, освещённым лишь аварийной лампочкой в дальнем конце. И звук шёл оттуда. Не сверху, а из глубины этого коридора. Скрип. И ещё что-то… лёгкий, металлический лязг.
Они двинулись на звук, прижимаясь к стене. Чем ближе, тем отчётливей. Это был звук катящихся колёс. Не тележки. Что-то меньшее. И скрип — тугих, не смазанных подшипников.
За поворотом коридора, ведущим к бывшим кабинетам начальных классов, они его увидели. Инвалидную коляску. Старую, с ржавой рамой и облезлым сиденьем из потрескавшейся кожи. Она катилась сама по себе, медленно, скрипя каждым колесом, по направлению к ним. На ней никого не было.
Ваня почувствовал, как у него перехватило дыхание. Гриша вцепился ему в рукав так, что ткань натянулась.
Коляска, не меняя скорости, проехала мимо них. Они почувствовали мимолётный запах — ржавчины, пыли и того самого, сладковатого лекарственного запаха. Она покатила дальше, к выходу из коридора, и скрылась в тени, где свет лампочки не доставал. Скрип постепенно затих.
Они стояли, не двигаясь, ещё с минуту.
— Это… галлюцинация? От усталости? — сдавленно прошептал Гриша, первым приходя в себя. Но в его голосе не было веры в это.
— Нет, — ответил Ваня, глядя в темноту, куда скрылась коляска. Горло было пересохшим. — Это не галлюцинация. Это… представление. Первое действие. Оно знает, что мы здесь. И оно показывает, что может.
Они больше не искали учебник. Они почти бежали из старой школы, не оглядываясь, и только на улице, под холодным, но чисты небом, смогли перевести дух.
В ту же ночь Ваня проснулся от резкого, знакомого запаха в комнате. Не болотной гнили, не мельничной пыли. Пыли и старого лекарства. Как в той школе. Он сел на кровати. В комнате было темно, но на прикроватном столике, где вечером лежал только телефон, теперь лежал листок бумаги. Жёлтый, мятый, испещрённый неровным, детским почерком. Лунный свет, пробивавшийся сквозь штору, был достаточен, чтобы прочесть.
Вверху было выведено с нажимом: «Моё завещание».
А ниже, одной строчкой:
«Я не сбежал. Я остался. Он не отпускает.»
И в самом низу — подпись: «Мират В.», и дата: 17.10.2001.
Дата исчезновения.
Ваня сидел, сжимая в пальцах холодный листок, и смотрел в темноту. «Он не отпускает». Кто «он»? Дух места? Призрак раненого солдата? Или… кто-то, кто стал стражем этой ловушки двадцать лет назад? И самое главное — почему это послание пришло именно ему?
За окном, в направлении старой школы, ему почудилось слабое, одинокое мерцание в одном из тёмных окон на втором этаже. Словно кто-то водил по стеклу свечой. Приветствие. Или предупреждение.
Передышка закончилась.
Глава 15: Тени за стеклами старой школы.
Следующие дни в старой школе прошли в напряжённом ожидании. Звонок больше не повторялся, пустая коляска не появлялась. Но тишина была обманчивой, словно само здание затаилось, выжидая.
На уроке истории, который вёл новый молодой учитель. Во время перемены Алия заглянула в класс 10 "Б", Грмша сидев с Ваней за одной партой, неожиданно толкнула его локтем и после Гриша куда-то отощел. После к Ване подошла Алия, перед тем, как подойти она призрительно посмотрела в окно.
— Смотри, — прошептала она, не отрывая взгляда от окна.
Ваня посмотрел. На запотевшем от дождя стекле проступали не капли, а силуэты. Неясные, дрожащие. Сначала он подумал, что это отражение их класса. Но нет. Это были другие фигуры. Дети в больничных халатах, слишком больших для них. Они стояли, выстроившись в шеренгу, с опущенными головами.
— Это... больница? — тихо спросил Ваня.
— Госпиталь, — поправила Алия. Её голос был непривычно плоским, без привычной язвительности. — Не наш. Тот, что был во время войны. Смотри дальше.
Тени на стекле сдвинулись. Из тумана возникла другая фигура — высокая, в длинном плаще, с искажённым, растянутым в неестественной улыбке лицом. Оно было не человеческим, а карикатурным, уродливым. Фигура подняла руку, и в ней блеснул хирургический инструмент. Дети-тени съёжились.
По спине Вани пробежал ледяной холод. Он понял. Это были не просто призраки. Это было эхо. Эхо настоящего, немыслимого ужаса.
— Они не над больными солдатами эксперименты ставили, — прошептала Алия, сжимая в руке карандаш так, что он треснул. — Они над детьми ставили опыты. Деревенскими. В нашей крови.