И почему-то именно это меня успокоило.
Будто дым означал: здесь ещё живут люди. Здесь есть свет. Здесь ночь не победила окончательно.
Мама вынесла меня из машины на руках. Я был уже слишком большим для этого — пять лет, всё-таки, — но в ту ночь никто не спорил. Я вцепился в её куртку, как младенец, и ещё раз, уже с её рук, посмотрел в сторону поля.
Пусто.
Только ветер качал мокрую траву — серебристую, примятую дождём.
Но ощущение чужого взгляда не исчезло.
Оно притаилось где-то рядом.
Наблюдало.
Ждало.
— Всё хорошо, — тихо сказала мама, словно отвечая не мне, а собственным мыслям. — Мы дома.
И тогда я впервые услышал, как бабушка произнесла странную фразу. Она встретила нас на пороге со свечой в руке — воск капал ей на пальцы, застывая жёлтыми наплывами, но она, казалось, не замечала боли. Маленькая, сухая, закутанная в старую, траченную молью шаль, она долго смотрела не на нас, а куда-то за наши спины — туда, где за пеленой дождя чернел лес. Смотрела пристально, не мигая, и губы её шевелились беззвучно.
А потом она перекрестила меня дрожащими, узловатыми пальцами — резко, почти грубо — и сказала:
— Опоздали вы… Нехорошо в такую ночь по этой дороге ездить.
Отец устало усмехнулся:
— Мам, опять начинаешь?
Но бабушка не ответила. Только продолжала смотреть в темноту так, будто ждала, что оттуда кто-то выйдет. Будто знала, кто именно. И от этого молчания отцу стало не по себе — он переступил с ноги на ногу, отвёл глаза, пробормотал что-то про «суеверия» и быстро прошёл в дом.
Той ночью я долго не мог уснуть.
Дом скрипел — протяжно, жалобно, на все голоса. Печь тихо вздыхала, остывая. Ветер царапал ветками по стеклу, и в этом звуке мне чудилось фырканье лошади. Я лежал под тяжёлым ватным одеялом, пропахшим лавандой и временем, и смотрел в угол комнаты, где стоял старый книжный шкаф.
Я готов был поклясться, что раньше его там не было.
Высокий. Тёмный. С резными дверцами, на которых змеились какие-то узоры — не цветы, не листья, а что-то другое, переплетённое, живое.
Меня тянуло к нему с какой-то болезненной, почти тошнотворной силой. Страх и любопытство сплелись внутри в один тугой узел.
Наконец я не выдержал.
Тихо выбрался из кровати — половицы под босыми ногами были ледяными, — и подошёл к шкафу. Дерево оказалось холодным. Почти ледяным. Так не бывает в натопленном доме. Дверца открылась неожиданно легко, без скрипа, словно ждала меня.
Внутри стояли книги.
Старые.
Без названий на корешках.
Некоторые были перевязаны сыромятными ремнями, другие покрыты странными символами, похожими на спутанные корни или высохшие жилы. Пахло от них пылью, сыростью и чем-то сладковато-гнилым — тем самым запахом, который я запомню на всю жизнь.
Я наугад вытащил одну.
Тяжёлую.
Страницы зашелестели под пальцами — сухие, ломкие, жёлтые, как старая кость. Гравюры мелькали одна за другой: люди с птичьими головами, леса на задних лапах, река текущие вверх, существа с пустыми, стёртыми лицами, протягивающие руки из темноты.
А потом я увидел рисунок всадника.
Того самого.
Чёрный конь. Дымная грива. Пылающие глаза — на бумаге они не горели красным, но я всё равно чувствовал их жар. И фигура без лица на его спине.
Под изображением шла почти стёртая, выцветшая подпись — буквы прыгали, налезали друг на друга, но я, не умея толком читать, каким-то чудом разобрал:
«…ночной всадник… ведающий дорогу мёртвым…»
У меня потемнело в глазах.
Книга выскользнула из рук и глухо ударилась об пол.
И в тот же миг где-то снаружи, за окном, послышалось тихое, низкое фырканье лошади.
Совсем близко.