— «Привязывает кровью», — повторила она слова Алины, не отрывая взгляда от строчек. — Значит, тот, кто поёт... становится якорем. Цепью. Ответственным.
— Или кормом, — мрачно добавила Алия. Она прислонилась к косяку, достала из кармана смятую пачку «Беломора» и деловито прикурила. Резкий запах дешёвого табака смешался с запахами тлена и сена. — В таких ритуалах редко бывают бесплатные пробуждения. Тот, кто зовёт, обычно и платит. Часто — собой.
— Прекрати, — буркнул Гриша, но без обычной уверенности. Он нервно переминался с ноги на ногу, как будто амбар давил на него.
— Чего прекращать? — Алия выдохнула струйку дыма в луч пыли. — Мы все в дерьме по уши. Лес шепчет бог знает что, у Лены отец-алкаш, а мы тут с фольклорным сборником конца XIX века пытаемся играть в экзорцистов. Реализм — наше всё.
Лена подняла на неё глаза. В них не было обиды, только усталое согласие.
— Она права. Мы лезем в то, о чём не имеем понятия. Мои предки... — она кивнула на ноты, — они знали, на что шли. А я? Я даже не могу домой войти без дрожи.
Женя, который молча листал свою потрёртую тетрадь с выписками по местным легендам, вдруг поднял голову.
— Здесь есть запись. Не про пробуждение, а про... охрану. «Стражи дремы». — Он прочёл вслух, медленно, вороша в памяти обрывки: — «В урочище Чёрный Бык, где камни поют по ночам, стерегли покой те, чья кровь отмечена знаком. И песня их была узлом, завязывающим пасть спящему псу...» Дальше неразборчиво.
— Псу? — переспросил Ваня. — У нас тут символы на деревьях, а не собаки.
— Метафора, балда, — щурясь от дыма, сказала Алия. — Пёс, зверь, тварь... Суть одна. Твои предки, Лен, не будили. Они удерживали.
Мысль повисла в воздухе, тяжёлая и неумолимая. Лена медленно опустила ноты на колени.
— Тогда почему «Песнь Пробуждения»? Почему не «Усыпляющая»?
— Может, пробуждение — это побочный эффект, — предположила Алина. Её лицо было бледным. — Или... или они будили его для чего-то. Для защиты. А потом снова усыпляли. Как щит, который достают только в случае крайней опасности.
— И щит этот мог вырваться из рук, — закончила мысль Гриша.
В этот момент снаружи донёсся звук — негромкий, но отчётливый. Шорох гравия, как будто кто-то осторожно переступал. Все замолчали, затаив дыхание. Алия резко швырнула окурок в угол, где он тлел в пыли, и прислушалась.
Лена встала, сердце колотилось где-то в горле. Не отец ли? Он мог догадаться, куда она подалась. Или искать её.
Но шаги удалились, растворились в вечерней тишине. Возможно, просто зверька пробежал. Или не просто.
— Здесь оставаться нельзя, — тихо сказала Лена. — Он... он может найти.
— Куда пойдём? — спросил Ваня. — У меня дома никого до вечера.
— Ко мне, — неожиданно предложила Алия. Все удивлённо на неё посмотрели. Она жила с бабушкой, глуховатой и строгой, в маленьком, но опрятном доме на другом конце деревни. — Бабуля к восьми уже спит как убитая. Подвал у нас сухой. И там есть... кое-что.
Она не стала уточнять, что именно. Но в её голосе была та же решимость, что и тогда, когда она предлагала сжечь лес. Прагматичная, без сантиментов.
Собрались быстро. Лена сунула ноты в рюкзак, её движения были резкими, отрывистыми. Перед тем как выйти, она на секунду задержалась, оглядывая пыльный полумрак амбара — место своего недавнего краха. Теперь оно казалось просто точкой на карте, перевалочным пунктом между одним страхом и другим, более древним и неопределённым.
Дорогу до дома Алии шли молча, кучкой, как стая взволнованных воробьёв. Сумерки сгущались, превращаясь в сизые, лиловые тона. В окнах домов зажигались жёлтые квадраты света, пахло дымом из труб и вечерней сыростью. Обычная деревня. Обычный вечер. И они несли в себе необычную, колющую тайну.
Подвал Алии оказался не сырым погребом, а скорее небольшой мастерской. На стеллажах стояли банки с консервацией, старые журналы, но в углу был накрыт брезентом верстак, а на полках рядом лежали странные предметы: большой компас с треснутым стеклом, несколько потрёпанных книг в кожаных переплётах, свертки с засушенными травами, издававшими горьковатый запах.
— Бабка коллекционирует, — коротко объяснила Алия, включая тусклую лампочку под потолком. — Она тут всякое знает. Но спрашивать не советую — расскажет на три дня, уснёшь на ходу.
Она отодвинула брезент, открыв старый, но крепкий стол.
— Садитесь. Лен, давай сюда свои нотики.
Они разложили хрупкие листы под светом лампы. Теперь, в более ярком освещении, можно было разглядеть детали. Помимо нот и текста, на полях были пометки — мелкие, торопливые записи тем же выцветшим почерком.
«...на третьей фразе давление в висках...»
«...Эйнару стало плохо после второго куплета, кровь носом...»
«...не петь при полной луне, отклик слишком силён...»