— Видишь? — Алия ткнула пальцем в последнюю запись. — Они не просто пели. Они экспериментировали. И это было... болезненно. Опасно.
— Эйнар, — прошептала Лена. — Это мой прапрадед. В семейном альбоме есть фото. Он умер молодым. Говорили, от слабого сердца.
— Может, сердце было ни при чём, — мрачно заметил Женя.
Они изучали записи, и картина проступала, мозаика складывалась в пугающее целое. Песня была инструментом. Сложным, капризным, с обратной связью, бьющей по тому, кто её использует. Ритуал требовал подготовки, определённого состояния... и, возможно, жертвы.
— Нам нужно понять, что именно они удерживали, — сказала Алина. Она взяла одну из бабушкиных книг Алии, старинный фолиант с названием «Предания и быль Приозёрного края». — И почему сейчас это стало проявляться. Символы, голоса... Песня могла ослабнуть. Или её перестали петь.
— Или певец испортился, — безжалостно констатировала Алия. Она снова закурила, сидя на ящике. Дым вился вокруг лампочки, как невесомая змея. — Твой отец, Лен. Он последний Меднис по мужской линии?
Лена кивнула, сжав губы.
— Да. Я... я не считаюсь. Девушка. В таких делах обычно...
— Обычно херня, — перебила Алия. — Кровь-то твоя. Фамилия твоя. И синяк под глазом — тоже твой. Значит, и долг теперь на тебе. Пока ты не поймёшь, что с этим делать, всё будет только хуже.
Ваня, который всё это время молча слушал, вдруг спросил:
— А что, если спросить у отца? Вдруг он что-то знает? Не напрямую, а... намекнуть.
Лена горько рассмеялась. Звук был сухим и неприятным.
— Ты его не знаешь. Сейчас для него существуют только две вещи: водка и его ущемлённое величие. Попробуй заговорить с ним о семейных тайнах — получишь или подзатыльник, или многочасовую пьяную лекцию о том, как он всё проебал. В прямом и переносном смысле.
Она говорила с такой холодной, накопленной ненавистью, что всем стало не по себе. Это была не злость подростка, а взрослое, выстраданное отвращение.
— Тогда действуем сами, — твёрдо сказал Гриша. — Разберём песню. Сначала теория. Потом... потом решим, что делать на практике.
Они погрузились в работу. Алина и Женя сверяли слова песни с диалектными словарями и записями, пытаясь понять точный смысл. Гриша и Ваня анализировали нотный ряд, ища скрытые гармонии или повторяющиеся паттерны. Лена сидела, обхватив голову руками, и слушала, как из обрывков фраз складывается монстр.
«...разомкни уста...» — не «проснись», а именно «разомкни». Как будто что-то было запечатано.
«...внемли зову крови зовущей...» — ключевая фраза. Кровь. Родовая связь.
«...восстань из гроба, свет утративший...» — что-то мёртвое, или спящее так глубоко, что равно смерти. И «свет утративший» — лишённое чего-то, жизненной силы? Или совести?
«...для тех, чей род тебя оставил...» — оставил? Предал? Или просто перестал охранять?
— Похоже на сделку, — наконец сказала Алина. Её голос дрогнул. — Они его оставили. Забыли. И теперь он может проснуться, чтобы... чтобы напомнить о себе. Или отомстить. А песня — это призыв явиться. С последующей расплатой для того, кто позвал.
В подвале стало холодно, хотя на улице была весенняя ночь. Лена почувствовала, как синяк под глазом заныл с новой силой, будто отзываясь на общий настрой.
— Значит, если я спою... я стану мишенью, — прошептала она.
— Не факт, — возразил Женя. — Смотри на пометки. Они пели вместе. И, судя по всему, не в одиночку. Возможно, нужен круг. Подстраховка.
— Великолепно, — Алия раздавила очередной окурок о перевёрнутое ведро. — Значит, нам всем нужно разучивать этот хит. Группа поддержки для пробуждающейся твари. Просто праздник какой-то.
В этот момент сверху, из дома, донёсся глухой стук, а затем шаркающие шаги. Все замерли. Бабушка Алии. Но шаги прошли мимо двери в подвал и удалились в сторону кухни. Послышался звук включённого крана, звяканье посуды.
— Всё, — Алия понизила голос до шёпота. — Разбор полётов окончен. Баба Тоня чай пить села. Это надолго. Вам пора.
— А куда? — спросил Ваня. — Лене нельзя домой.
— Ко мне, — снова предложил Гриша. — У нас гостиная отдельная. Скажем, что проект делаем. Родители не против.
Лена колебалась. Идти в чужой дом, тащить за собой этот шлейф страха и древней гнили... Но выбора не было. Она кивнула.
— Хорошо. Только... ноты со мной.
Они осторожно выбрались из подвала, через чёрный ход, и растворились в тёмной улице. Ночь была тихой, но не спокойной. Воздух словно вибрировал от невысказанного напряжения. Когда они проходили мимо опушки леса, всем показалось, что стволы деревьев смотрят на них. И символы, которые они не могли расшифровать, теперь казались не вопросами, а предупреждениями.