Ваня пошёл к себе, чувствуем, что почва под ногами всё ещё не твёрдая, а зыбкая, как болотная кочка. Но в кармане его рука сжимала невидимый след от пальцев Гриши. И это было единственной точкой опоры в мире, который только что перевернулся с ног на голову.
Лена, добравшись до своего дома, остановилась перед крыльцом. В окне горел свет. Она знала, что там — отец, возможно, уже спящий в алкогольном забытьи, или мать, тихо плачущая на кухне. Дом, который был тюрьмой. И лес, который стал долгом.
Она потрогала место на груди, где осталось ледяное онемение. Там теперь был шрам, невидимый глазу, но ощутимый для того, что спало в чаще. Она была Меднис. Голос. Проводник. И у неё не было выбора.
Но, поднимаясь по ступенькам, она вспомнила круг их сцепленных рук. Тёплую волну, бегущую по нему. Гришину хватку. Ванин взгляд. Даже язвительную заботу Алии. У неё не было выбора, но у неё были они. И это, возможно, и было той самой «нитью», о которой говорил Азамат. Нитью, которая не даст ей потеряться во тьме древнего договора.
Она глубоко вздохнула, отворила дверь и шагнула внутрь. Навстречу домашнему ада, неся в себе холод леса и тёплый след дружбы.
Глава 20: Кровь предков
Тишина в комнате после крика повисла хрупкой, звонкой плёнкой. Ваня стоял посреди комнаты, грудью ловя воздух, а по лицу текли горячие, солёные слёзы. Он не плакал с раннего детства. Считал это слабостью. Теперь же рыдания вырывались из него с такой силой, что сводило живот.
Он не просто чувствовал себя брошенным. Он чувствовал себя орудием. Разменной монетой в чужой, взрослой игре. Отец спас его от одной участи, чтобы обречь на другую — на сиротство в полном доме, на непонимание, на эту проклятую тоску, которую он носил в себе как второе сердце.
Бабушка стояла в дверях, не решаясь войти. Её лицо было изборождено морщинами, каждая из которых казалась теперь отметиной старой боли.
— Ваня... — начала она, но он резко махнул рукой.
— Не надо! Никаких оправданий! — Его голос сорвался на хрип. — Он... он сбежал! Как трус! Бросил тебя, бросил деревню, бросил... всё! И сделал вид, что это ради меня! Ложь! Это ради него самого! Чтобы не тащить этот груз!
Он подобрал с пола дневник, сжал кожаную обложку так, что костяшки пальцев побелели.
— Он написал... «предам предков». И предал. А что я? Я здесь. С этим... этим ужасом! Я вижу то, чего не видят другие! Я чувствую эту тяжесть! И это его наследство? Его «спасение»? Он спас меня, оставив здесь одного разбираться с последствиями?!
Елена Петровна молча слушала, глотая слёзы. Она знала, что это должно было прозвучать. Гнойник, копившийся годы, наконец вскрылся.
— Он любил тебя, — тихо сказала она, когда Ваня выдохся, уткнувшись лицом в дверцу шкафа. — Любил до безумия. До страха. И страх оказался сильнее. Он сломался, внучек. Не каждый может нести такой груз. Твой дед... мой муж... он был сделан из железа. А твой отец... он был больше в мать. Чувствительный. Мечтатель. Он хотел простого человеческого счастья. И увидел в тебе угрозу ему.
— Значит, я и есть угроза, — с горькой иронией выдохнул Ваня. — Я — его проклятие. Воплощённое.
— Ты — его сын, — поправила бабушка, делая шаг вперёд. — И моя кровь. И кровь всех Стражей, что были до нас. Да, он сбежал. Совершил ошибку. И теперь лес просыпается, потому что связь ослабла. Но разве это делает его злодеем? Он просто испугался. Не за себя. За тебя.
Ваня отвернулся, глядя в тёмное окно. За стеклом маячил знакомый силуэт мельницы. Теперь он знал, что это не просто старая постройка. Это точка напряжения. Одна из многих, которые его отец должен был сдерживать.
Он вспомнил свои видения. Тени в школе, голоса из болота, тот давящий ужас в лесу... Это было наследие. Не подарок, а крест. И его отец, вместо того чтобы научить его нести этот крест, попытался вырвать его с корнем, оставив кровоточащую рану в самом мире.
Ярость понемногу начала отступать, уступая место ледяной, тошнотворной пустоте. Что теперь? Бежать, как отец? Попытаться забыть, отвергнуть эту часть себя? Но он уже не мог. Он видел. Дверь была открыта, и захлопнуть её не получалось.
Или... принять. Стать тем, кем должен был быть его отец. Последним Стражем. Но хватит ли у него сил? Он не был сделан из железа, как дед. Он был... собой. Ваня. Подростком, который боялся темноты, тосковал по родителям и влюбился в лучшего друга.
Мысль о Грише пронзила ледяную пустоту как луч света. Гриша, который выбрал его, несмотря ни на что. Который стоял рядом, когда древнее зло смотрело на них. «Я всегда буду там». Эти слова теперь звучали как клятва. Единственная настоящая клятва в его жизни.
Он медленно обернулся. Бабушка всё так же стояла в дверях, её руки беспомощно сжимали края фартука.