— Что... что случилось с дедом? — спросил он тихо. — Как он... нёс это?
Елена Петровна вздохнула, и её лицо смягчилось.
— С достоинством. И с болью. Он редко улыбался, твой дед. Но когда улыбался — это было как солнце после долгой зимы. Он знал, что его долг — защищать. Не сражаться, не уничтожать, а именно защищать. Держать границу. Иногда для этого нужно было... договариваться. Иногда — проявлять твёрдость. У него были свои способы. Обереги, заговоры, знание циклов. И... он не был один. У него был круг. Как у вас сейчас.
— Круг?
— Да. Друзья. Такие же, как он. Не все выдерживали. Некоторые срывались, уезжали, спивались... — она посмотрела на Ваню с бездонной грустью. — Это тяжело, внучек. Очень тяжело — знать то, что знаем мы, и жить среди тех, кто не знает. Вот почему... вот почему твой отец хотел тебя уберечь. Но теперь у тебя есть свой круг. Лена, Алина, Женя, Алия... И Гриша. Это твоя сила. Не пытайся нести всё в одиночку. Твой дед научил бы тебя этому первым делом.
Ваня кивнул, сглатывая ком в горле. Он подошёл к бабушке и, не говоря ни слова, обнял её. Она пахла хлебом, мятой и бесконечной, тихой любовью. Она держала фронт одна все эти годы. После смерти деда. После бегства сына. Она была сильнее всех их.
— Прости, — прошептал он ей в седые волосы. — Я не хотел кричать.
— Знаю, внучек, знаю, — она похлопала его по спине. — Кричи, если надо. Лучше наружу, чем внутрь. Внутрь — это яд.
Он отпустил её, поднял дневник с пола и положил его на стол.
— Я дочитаю. Мне нужно... нужно понять, как он это чувствовал. Что видел. Может, это поможет.
— Поможет, — согласилась бабушка. — Но не позволяй его страху стать твоим. Ты — не он. У тебя свой путь.
Поздно вечером, когда бабушка уже спала, Ваня сидел у окна с дневником отца. Он читал не только записи об аномалиях, но и о простых вещах — о первой улыбке Вани, о том, как Лилия пела колыбельную, о первом снеге, который они встречали вместе. Между строк проступала огромная, трепетная любовь. И огромный, парализующий страх.
«...Сегодня Ваня показал пальцем на угол комнаты и засмеялся. Сказал: «Папа, там дядя смешной». В углу никого не было. Но я видел тень. Ту самую. Он начал видеть. Ему два года. Боже, что же я наделал? Зачем я передал ему это?..»
Ваня отложил дневник, чувствуя, как слёзы снова подступают. Но теперь это были не слёзы ярости, а горького понимания. Его отец не просто сбежал от долга. Он сбежал от ужаса за собственного сына. Он видел, как проклятие прорастает в его ребёнке, и не выдержал. Он решил, что физическое расстояние сможет разорвать связь крови.
Но связь оказалась крепче.
Ваня взял телефон. Набрал номер Гриши. Тот ответил почти сразу, голос сонный, но настороженный.
— Вань? Что случилось?
— Всё, — тихо сказал Ваня. — Я всё узнал. Про отца. Про... нас.
Он услышал, как на том конце провода скрипнула пружина матраса. Гриша сел.
— Говори. Я слушаю.
И Ваня рассказал. Всю правду. Про Стражей, про бегство отца, про пробудившийся лес. Голос его сначала дрожал, потом стал твёрже. Выговаривая это вслух, он как будто принимал бремя на себя, оглядывая его со всех сторон.
Гриша слушал, не перебивая. И когда Ваня закончил, наступила пауза.
— Вот бля..., — наконец выдохнул Гриша. — Вот это поворот. Значит, ты у нас... типа, принц изгнанной королевской крови. Только королевство — паранормальное.
Неожиданная шутка заставила Ваню фыркнуть сквозь слёзы.
— Что-то вроде того.
— Слушай, — голос Гриши стал серьёзным. — Твой отец... он, может, и сбежал. Но ты-то здесь. И ты не бежишь. Ты столкнулся со всей этой хренью лицом к лицу. И выстоял. Мы выстояли. Так что, какой бы там ни был долг... ты его несешь. Не так, как он хотел, но несешь. И я... — он запнулся, — я с тобой. До конца. Каким бы он ни был.
Ваня закрыл глаза. Эти слова были крепче любого оберега.
— Спасибо, — прошептал он.
— Да ладно, — отмахнулся Гриша, но Ваня слышал, как он улыбается. — Спи. Завтра соберём всех. Обсудим, как нам жить дальше с этим знанием. И с этим... ну, с этим твоим наследием.
Повесив трубку, Ваня ещё долго сидел у окна. Гнев улёгся, оставив после себя странное, тяжёлое спокойствие. Да, его отец совершил ошибку. Да, Ваня расплачивался за неё. Но у него был выбор. Он мог озлобиться, сломаться, попытаться забыться. А мог принять. Принять свою кровь, свой страх, свою странную судьбу.
Он посмотрел на мельницу. Теперь она была не символом тоски, а символом долга. Его долга. И он не был один. У него была бабушка. Были друзья. Был Гриша.