Он открыл дневник на последней записи. Той, что была сделана перед отъездом.
«...Прости меня, Ваня. Когда-нибудь, может быть, ты поймёшь. А если не поймёшь... я буду любить тебя всё равно. Любить и бояться за тебя. Каждый день. До конца своих дней.»
Ваня аккуратно закрыл тетрадь. Он не мог простить. Ещё нет. Слишком свежа была боль. Но он мог попытаться понять. А ещё — он мог сделать иначе. Не бежать. Остаться. И защитить тех, кто стал ему семьёй, от того самого ужаса, от которого когда-то сбежал его отец.
Он лёг в кровать, но сон не шёл. В голове звучали слова бабушки: «Ты — не он. У тебя свой путь».
Его путь только начинался. И он вёл не из деревни, а в самую её сердцевину. К мельнице, к болоту, к лесу. К правде. Какой бы страшной она ни была.
Глава 21: Петля
День после новости был похож на плохую плёнку, застрявшую в проекторе. Кадры повторялись, но смысла в них уже не было. Школьные коридоры были заполнены шёпотом. «Самоубийство». Слово висело в воздухе, липкое и ядовитое, как паутина. Взрослые — учителя, завуч — говорили о «страшной трагедии», о «подростковой депрессии», о необходимости «быть внимательнее друг к другу». Их глаза скользили мимо, избегая встречных взглядов. Удобнее было верить в призрак несчастного случая, чем в чудовище за соседней дверью.
Женя, Алия, Гриша, Ваня и Алина собрались на привычном месте — у своего шкафчика. Но теперь между ними зияла пустота, которую нечем было заполнить. Женя смотрел в пол, его губы были плотно сжаты в белую нитку. В кармане его куртки лежал тот самый уголок старой фотографии, который он так и не осмелилась достать. Он жёг кожу, как раскалённый уголёк.
— Она бы не сделала этого, — сквозь зубы прошипела Алия. Она стояла, скрестив руки, её взгляд был острым и сухим, как осколок стекла. — Никогда. Вчера… вчера она говорила о новых символах. Хотела свериться с записями из музея. У неё были планы. У самоубийц не бывает планов.
— Её отец, — голос Вани звучал глухо, будто из-под земли. Он не спал всю ночь. Перед глазами стояли не тени из дневника отца, а живое лицо Лены — сосредоточенное, умное, с той самой упрямой складочкой между бровями, когда она что-то анализировала. — Он…
Он не договорил. Не надо. Все и так понимали. Они видели её с синяком. Слышали, как она говорила «упала» слишком твёрдым голосом. Чувствовали ту напряжённую тишину, которая окружала её, когда речь заходила о доме.
Гриша молчал. Он стоял, прислонившись к шкафчику, его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони. В нём кипела неистовая, слепая ярость. Не на призраков, не на лес. На этого… человека. На этого отца, который имел право и который этим правом воспользовался, чтобы сломать самое светлое, что у него было. Он представлял, как врежет ему в это опухшее, самодовольное лицо. Но это ничего не изменило бы. Лена не вернулась бы.
Алина тихо плакала, не обращая внимания на косые взгляды проходящих мимо одноклассников. Её слёзы были тихими, отчаянными. Она чувствовала предательство вдвойне — мира взрослых, которые закрывали глаза, и собственной беспомощности. Они разгадывали тайны вековой давности, а не смогли защитить друга, который был в двух шагах.
На уроки никто не пошёл. Они вышли через чёрный ход и побрели к старому амбару — их последнему общему убежищу с Леной. Внутри пахло пылью и горем. Луч солнца, пробивавшийся через щель в крыше, освещал пустое место на ящике, где она сидела в тот вечер, когда показала им ноты.
Женя первым нарушил тишину. Он вытащила из кармана смятую фотографию и положил еë на покрытый паутиной верстак.
— Мы все здесь, — прошептала он. — И тени за нашими спинами… они никуда не делись. Мы думали, что сражаемся с чем-то внешним. А оно… внутри. В наших семьях. В наших домах.
Алия резко провела рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль или назойливую слезу.
— Так что, выходит, мы обречённые? Наследники какого-то проклятого цирка? И Лена… Лена просто первая не выдержала?
— Не говори так, — хрипло оборвал её Ваня. — Она не «не выдержала». Её… убрали. Потому что она стала слишком близко подходить к правде. Или просто потому, что он был пьян и зол. Не всё тут связано с духами и проклятиями. Иногда люди… они и есть самое страшное проклятие.
Его слова повисли в тяжёлом воздухе. Это было хуже любой мистики. Это была простая, бытовая жесть, от которой не спрячешься за древними ритуалами.
— Что будем делать? — спросил Гриша. Его голос был низким, полным невыплаканных слёз и несделанных действий.
— Хоронить? Смириться? Слушать, как все будут шептать про «несчастную девочку» и вздыхать?
— Нет, — сказал Женя. Он поднял голову, и в его глазах, красных от слёз, загорелся знакомый, неугасимый огонёк исследователя, смешанный теперь с холодной местью. — Мы будем помнить. И мы будем знать. А ещё… мы найдём способ доказать. Что это было не самоубийство.