— Как? — безнадёжно спросила Алина. — Милиция уже была. Они всё осмотрели. Сказали — явных признаков насилия нет. Все уверены…
— Все уверены, потому что так удобно! — взорвалась Алия. Она ударила кулаком по верстаку, сбивая ворох пыли. — Удобно её отцу, удобно участковому, который не хочет заморачиваться, удобно всей этой деревне, которая предпочитает не видеть скелетов в шкафу! Но мы-то не будем удобными! Мы будем теми, кто помнит!
Они поклялись в тот день. Не громкими словами, а молчаливым согласием. Клятва была высечена не на камне, а на израненных сердцах. Они больше не были просто друзьями. Они стали «Компанией» — тихим, непокорным союзом, объединённым потерей и ненавистью ко лжи. Их детство, и без того потрёпанное встречами с необъяснимым, было окончательно разорвано этой петлёй в комнате Лены.
Вечером они разошлись по домам, но чувствовали, что связь между ними не порвалась, а, наоборот, сплелась в тугой, невидимый канат. Они были островками правды в море молчаливого согласия.
И ночью Лена пришла к каждому. Не как призрак с цепями, а как последнее, самое важное воспоминание, облечённое в форму сна.
Жене она явилась стоящей перед той самой старой фотографией. Но на снимке были только они шестеро, подростками. А позади каждого, включая Лену, стояли не тени монстров, а их собственные, старшие версии — с суровыми, уставшими лицами и глазами, полными той же боли, что Женя чувствовала сейчас. Лена во сне повернулась к нему и обняла. Нежно, по-сестрински. И прошептала прямо в душу: «Не бойся своей тени, Жень. Она — часть тебя. Но ты сильнее». Женя проснулся не с криком, а с ледяным спокойствием. И с пониманием, что страх — это просто инструмент. Его нужно изучить, чтобы использовать.
Алии снилась школьная библиотека. Лена сидела за их привычным столом, перелистывая старый дневник, связанный с мельницей. Но страницы были пусты. Лена смотрела на Алию сквозь прозрачные, как стекло, слёзы и что-то беззвучно шептала. Потом она встала, подошла к картотеке и указала на нижний, пыльный ящик. Алия проснулась с резким вздохом, не с холодной яростью, а с жгучей, целенаправленной решимостью охотника, получившего свежий след. Она знала, что искать.
Грише не приснился сон в привычном смысле. Он лежал с открытыми глазами в потолок, и перед ним, как наяву, вставал образ: он стоит на краю Чёртова болота. Туман колышется. А по ту сторону, по колено в чёрной, маслянистой воде, стоит Лена. Её лицо бледное, но не страшное. Она тянет к нему руки, не чтобы утянуть за собой, а будто просит помощи выбраться. И Гриша, не колеблясь ни секунды, делает шаг вперёд, чувствуя, как ледяная жижа заливает кроссовки. Во сне он знал — он вытащит её. Он обязан. Проснулся он с мокрым от слёз лицом, но с железной убеждённостью: отступать нельзя. Никогда.
Ване лес приснился тихим и безжизненным, каким он был после ритуала. Лена сидела на пне, обняв колени, и тихо напевала ту самую «Песнь Пробуждения», но на мотив грустной колыбельной. Увидев его, она улыбнулась самой печальной, самой пронзительной улыбкой на свете.
— Мне не больно, Вань, — сказала она, и её голос звучал прямо в его голове, тёплый и живой. — Честно. Но мне… так обидно. Мы были так близки к разгадке. Не дай им это забыть. Не дай им… испугаться и разбежаться.
Она потянулась и дотронулась до его руки. И он почувствовал не леденящий холод смерти, а мимолетное, щемяще тёплое воспоминание: их общий смех в кафе после школы, её сосредоточенное лицо над картой, её рука, поправляющая очки. Он проснулся не с криком ужаса, а с огромной, всепоглощающей тоской, которая разрывала грудь. И с клятвой. Он будет хранить её память. Не как память о жертве, а как память о бойце.
Алине Лена явилась в самой страшной форме — точь-в-точь такой, какой её, наверное, нашли. Но в глазах не было стеклянной пустоты небытия, а лишь бездонная, вселенская скорбь. Она не говорила, её мысли звучали прямо в голове Алины, тихим, прерывающимся шёпотом, полным недоумения и боли:
— Он плакал… когда делал это. Звал меня по имени… и просил прощения… «Прости, доча, прости…» — он всё повторял. А потом… потом накинул петлю. Монстры… они не всегда приходят из леса, Алина… Иногда они живут в нашем доме. И спят в одной с нами постели. И ты… ты это знаешь лучше всех…
Это было самое жестокое послание. Оно било прямо в самое больное место Алины, в её собственные, тщательно скрываемые семейные тайны, в её страх за мать. Она проснулась с подавленным криком в горле, в холодном поту, с ощущением, что её душу вывернули наизнанку. И с пониманием: молчание — это соучастие.