«…координаты сходятся, погрешность минимальна… вот здесь, зона пересечения линий Лей… резкий скачок электромагнитного фона должен быть именно тут… должно быть здесь…»
Дежурный уборщик, старик Семён, выносивший ведро с мусором, кряхтя остановился, пропуская его. Он наблюдал за Женей уже несколько дней и видел, как тот нервно шатался по двору, сверяясь с какими-то бумажками и гаджетами.
— Жень, паренёк, огоньку не найдётся? — хрипло бросил он, скорее чтобы заговорить, чем действительно нуждаясь в сигарете. А потом, присмотревшись ближе, хмуро добавил: — Ты на себя не похож. Словно тебя подменили. Бледный, как смерть.
Женя вздрогнул, словно его выдернули из ледяной воды. Он поднял на старика взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то дикое, неопознанное, первобытное — пустота или ужас такой глубины, что Семён невольно отшатнулся. Но через секунду в них вспыхнул знакомый, почти обычный огонёк — упрямый, целеустремлённый.
— Всё в порядке, дядя Семён. Всё… отлично, — его голос прозвучал неестественно бодро, переходя в фальшивый, натянутый оптимизм. Он судорожно, почти спазматически улыбнулся, и эта улыбка была больше похожа на оскал, обнажающий слишком белые зубы. — Ещё одна проверка. Последняя. На месте. И тогда… всё прояснится. Всё станет на свои места.
Он похлопал по нагрудному карману куртки, где отчётливо угадывался прямоугольный контур диктофона — старой, добротной модели «Олимп» с большими кнопками, которую он где-то раздобыл для своих «расследований». Потом кивком, слишком резким, попрощался и зашагал прочь. Не в сторону дома, где уже должны были зажигаться окна и пахнуть ужином, а в противоположную сторону — туда, где начиналась темнеющая зубчатая стена леса Меднис. Его силуэт, чёткий вначале, быстро терял очертания, растворяясь, сливаясь с наступающими сумерками, будто сама ночь впитывала его в себя. Семён проводил его взглядом, почёсывая свою лысую, в коричневых пятнах голову, и буркнул себе под нос: «Чокнутые все нынче…» Он списал странное поведение на обычные подростковые заморочки, на тоску по погибшей девчонке, на грядущие экзамены. И пошёл своей дорогой, в мир, где исчезновения случались только в страшных сказках.
***
Первые тревожные звоночки, тихие и робкие, прозвучали поздно вечером. Мать Жени, Людмила Петровна, женщина с тихим голосом и вечно усталыми глазами, позвонила Алие. В её интонации уже дрожала струна невысказанного страха.
— Аленька, Женя у вас? Он… он не отвечает на телефон. Уже несколько часов.
Алия, уже готовившаяся ко сну, сидя на кровати со старым фотоальбомом в руках, нахмурилась, ощутив холодный комок в животе.
— Нет, тётя Люда. После школы мы… разошлись. Он сказал, что ему нужно кое-что… проверить. На опушке. Данные какие-то сверить.
В её собственном голосе прозвучала неуверенность, которую она сама тогда не смогла объяснить, но которая теперь, в тишине комнаты, отдавалась гулким эхом предчувствия. Женя в последние дни был странным. Не замкнутым, а каким-то… отстранённо-возбуждённым. Он целыми часами просиживал над самодельной картой, составленной из обрывков заметок Лены, их собственных наблюдений и каких-то сложных, начерченных циркулем геометрических фигур. Эта карта, испещрённая красными крестиками, синими кругами и пунктирными линиями, висела у него над рабочим столом, словно не схема местности, а рентгеновский снимок смертельной, неумолимо прогрессирующей болезни.
Той ночью Женя не вернулся домой.
***
Утро началось не с пробуждения, а с хаотичных, отчаянных, всё нарастающих в панике поисков. Ваня, Алия, Алина и Гриша, не сговариваясь, собрались у школы на рассвете. Лица у всех были серыми, невыспавшимися. Они обошли все его обычные, привычные маршруты — заброшенный кирпичный завод на самой окраине, от которого остались лишь почерневшие стены, старый деревянный мост через пересыхающую летом речушку Шумную, гаражный кооператив «Восход», где они иногда собирались в дождь, прячась от мира. Ничего. Ни намёка. Телефон упрямо выдавал короткие гудки, уходя в цифровое небытие.
Именно Гриша, с его странной, почти животной чуткостью к географии боли, первым остановился, тяжело дыша, и произнёс то, о чём все думали, но боялись сказать: