— Смотри… — выдохнул он, и это слово было наполнено таким изумлением, что сжимало сердце. — Смоооотриии…
Это «смотри», растянутое, уходящее вверх, в никуда, в восторге или в ужасе — было невозможно понять — стало последним. Раздался оглушительный, резкий звук — не глухой удар, не хруст, а скорее громкий, сочный хлопок, будто под большим давлением лопнул огромный мыльный пузырь, наполненный не воздухом, а тьмой. И потом — тишина. Абсолютная, мёртвая, всепоглощающая тишина. Она тянулась на плёнке ещё долгих, невыносимых десять минут, пока Ваня в полном оцепенении, не в силах пошевелиться, не выключил наконец диктофон.
Они стояли вчетвером на зыбкой границе леса, не в силах вымолвить слово, пошевелиться, сделать вдох. Солнце по-прежнему светило где-то сверху, вдали доносилось карканье вороны, мир продолжал существовать. Но здесь, в этом конкретном месте, у этой опушки, мир будто вывернулся наизнанку, обнажив свою чёрную, пульсирующую изнанку. Рюкзак в руках Вани был холодным и безжизненным, как артефакт, принесённый из другого, безумного измерения.
Алия первая нарушила молчание. Она медленно, как лунатик, сделала шаг, потом другой, подошла к самому краю леса, где тень уже начинала сгущаться в непроглядную темень. Она уставилась вглубь, в тот зелёный, поглощающий свет и надежду мрак, из которого уже не вернулись двое.
— «Смотри…» — прошептала она, повторяя за Женей, и её голос был сухим, как осенний лист. — На что смотреть, Женя? Что ты там увидел? Что заставило тебя… перестать бояться?
Ответом была лишь гнетущая, самодовольная тишина леса Меднис, который хранил свои тайны, как дракон — сокровища. Он не просто забрал ещё одну жизнь. Он стёр сам след жизни. Не оставил борьбы, не оставил тела, не оставил даже грязного отпечатка на рюкзаке. Лишь идеально чистую сумку и последний, застывший в электронной памяти шёпот, который уже не был человеческим голосом. Исчезновение Жени не было побегом, не было похищением. Оно было растворением. Стиранием. И самое ужасное, самое непереносимое заключалось в том, что никто из них не мог понять — в чём же именно заключалось его последнее, прозревшее слово. Было ли это «Смотри» предупреждением для них: смотрите, как на самом деле устроен этот мир, какая бездна скрыта за завесой реальности? Или это был крик души, растворяющейся в этой бездне: смотри, как я исчезаю, смотри, как меня не становится…
Алия, не говоря ни слова, вынула диктофон из оцепеневших пальцев Вани. Её движение было твёрдым, почти механическим. Она зажала холодный пластиковый корпус в кулаке так крепко, что костяшки побелели.
— Я заберу это, — сказала она, и в её голосе не было ни дрожи, ни слёз. Только сталь. Холодная, закалённая в горниле потерь сталь. — Это теперь моё.
Она положила диктофон в карман своей куртки, рядом с сердцем, которое теперь билось не только от горя, но и от новой, тёмной, всепоглощающей решимости. Они потеряли Женю так же безвозвратно, как Лену. Но на этот раз у них осталась улика. Кривой, искажённый эхо-след той бездны, что забрала его. И Алия поклялась себе, не произнося слов вслух, что она разгадает этот шёпот. Если это последнее, что она сделает в этой жизни.
Глава 24: Холодный ветер одиночества
Сначала был шок. Острый, парализующий, как удар тока по оголённым нервам. Он не оглушал — он вгонял в ступор, выжигая из сознания всё, кроме одной фразы, которая гудела навязчивым, безумным мотивом: «Женя пропал. Женя пропал. Женя пропал». Эти слова висели в воздухе школьного коридора, втиснутые между уроками химии и физкультуры, они звучали в шепоте на улицах у колонок, их видели написанными на лицах встревоженных взрослых. И никто не мог, не хотел, не смел в это поверить. Женя, неутомимый, яростный, взрывной Женя — не мог просто раствориться в воздухе. Он был слишком большим, слишком плотным, слишком живым. Казалось, его исчезновение должно было оставить после себя воронку, разрыв в самой ткани реальности, трещину, в которую можно было бы заглянуть и увидеть чёрную пустоту. Но реальность оставалась целой, лишь окрасившись в грязно-серые, безнадёжные тона.
Но прошли сутки. Двое. Неделя.
Шок, подобно тяжёлым донным отложениям, начал оседать, и на поверхность вырвалась лихорадочная, неистовая деятельность. Они — Ваня, Гриша, Алия и Алина — стали ядром, крошечным, отчаянным штабом поисков. Первые дни были похожи на сюрреалистичный, кошмарный пикник на краю бездны. Они сбивались в кучу, как испуганное стадо, боясь отдалиться друг от друга больше чем на десяток метров, физически ощущая, как тонкая нить между ними может порваться от одного неверного шага. Их голоса, сначала громкие, почти истерически бодрые, эхом разносились по дремучему лесу, натыкаясь на стену деревьев и возвращаясь к ним пустыми, обесцененными: