— Же-ня-а-а! Отклик-ни-сь! Слышишь?!
— Жень, выходи, чёрт тебя дери, хватит шутить! Шутки кончились!
Лес отвечал им лишь многоголосым, насмешливым эхом, повторяющим имя их друга, пока оно не превращалось в бессмысленный набор звуков. Они прочёсывали знакомые тропинки до дыр, завалы бурелома, овраги, где раньше прятались от мира. Ваня, с его даром, обострившимся до мучительной, почти физической боли, шёл впереди. Его внутренний радар, тот самый, что унаследовал от беглого отца, сканировал пространство, выискивая малейший всплеск чего-то чужого, аномального, след. Но он чувствовал лишь густое, тягучее, равномерно разлитое по всему лесу Меднис присутствие. Это было похоже на попытку услышать отдельный голос в оглушительном гуле огромного, древнего механизма. Лес был един, монолитен и абсолютно безмолвен по отношению к их жалким, человеческим запросам.
Алия, с её холодным, практичным умом, превратилась в стратега. Она составила детальные, почти военные карты на миллиметровке, разбила лес на квадратные сектора. Они методично, метр за метром, проходили каждый квадрат, отмечая на картах крестиками обследованные участки. Это был ритуал отчаяния, попытка навести порядок в хаосе. Алина, самая чуткая из них, часто замирала на полпути, закрывая глаза и прикладывая ладонь к стволу дерева или мху. «Здесь… здесь пахнет старой тоской, — шептала она. — Как будто земля здесь плачет». Или: «Тут было что-то холодное. Оно прошло сквозь это место, как ледяная игла». Но это были лишь ощущения, бесплотные и бесполезные, как обрывки забытого сна, которые не могут ни спасти, ни указать путь.
Гриша был их проводником в этом зелёном лабиринте. Он знал лес не как учёный или следопыт, а с какой-то врождённой, животной точностью, будто карта была выжжена у него в крови. Он вёл их по таким звериным тропам, которых не было ни на одной карте, обходил зыбкие, предательские трясины, замаскированные под обычную траву, указывал на приметные, но неочевидные ориентиры — старый, полузасохший дуб с обломанной много лет назад верхушкой, торчащей, как обрубленный палец; камень, покрытый рыжим лишайником, в сумерках похожий на спящего барсука. Но даже его безошибочное чутье оказывалось беспомощным. Он водил их по лесу, но сам лес, казалось, затаился, сжался, не желая раскрывать свою самую страшную, самую свежую тайну.
Однажды, на исходе второй недели поисков, их застал в глубине чащи проливной, хлёсткий дождь. Гриша, не колеблясь, повёл их к старой, полуразрушенной лесной избушке, о которой, кроме него, вряд ли кто помнил. Они ввалились внутрь, промокшие до нитки, дрожащие от холода и усталости. Крыша протекала в нескольких местах, и с потолка капало, но это всё же было укрытие. Внутри пахло вековой плесенью, пылью, мокрой древесиной и забвением. Они расселись на гнилых, скрипучих нарах, сбившись в кучу для тепла, и молча ели шоколад, который Алия, с её вечной, почти материнской предусмотрительностью, захватила с собой в рюкзак.
И вот в этой полутьме, под монотонный, убаюкивающий аккомпанемент дождя, барабанящего по прогнившей кровле, Алия не выдержала. Она не зарыдала, не закричала. Она просто начала говорить. Тихим, ровным, абсолютно лишённым эмоций голосом, глядя в потолок, по которому ползла причудливая, серебристая от пыли паутина.
— Он ненавидел горький шоколад, — сказала она, глядя в пустоту. — Всегда ворчал, когда я покупала именно его вместо молочного. Говорил, что это не еда, а лекарство от тоски для старых дев. А сам… сам он был как самый горький, самый тёмный шоколад. Снаружи — твёрдый, с резкими гранями, иногда колючий, вечно всем недовольный зануда. Но если его раскусить… если растопить… если понять…
Она замолчала, сжимая пустую обёртку в кулаке так, что хрустнула фольга.
— В мае, помните, я готовила этот дурацкий, никчёмный проект по биологии? Про муравьёв-древоточцев? Он три ночи подряд не спал, снимал их на свою мыльницу, строил для них гипсовые муравейники с системой ходов. Все думали, он спятил, одержим. А он сказал мне тогда, с таким серьёзным лицом: «Аля, они же живые. У них своя жизнь, свои войны, свои дороги, о которых мы даже не догадываемся. Мы просто не видим. Но это не значит, что их нет». Он всегда смотрел туда, куда другие не смотрели, не хотели смотреть. И вот… досмотрелся. В самую бездну.
Эти слова повисли в сыром, тяжёлом воздухе избушки. Никто не нашёлся что ответить. Ваня смотрел на Алию, на её профиль, освещённый тусклым серым светом из дверного проёма, и видел не просто подругу, потерявшую любимого. Он видел человека, который осознал страшную истину: любопытство — не игра, не приключение. Это лезвие бритвы, на которое нанизана вселенная. И тот, кого ты любишь больше всего на свете, может порезаться об это лезвие насмерть, пытаясь разгадать её узор.