Поиски продолжались, но с каждым днём в них, как яд, просачивалось холодное, безнадёжное отчаяние. Они превратились в рутину, страшную и бессмысленную, в ежедневный крестный ход по одним и тем же местам. Они уже не звали Женю так громко, так требовательно. Они просто шли, молча, сгорбившись, с потухшими, пустыми глазами, выполняя некий древний, забытый ритуал, смысл которого давно утратили. Они искали уже не живого Женю — они искали хоть какую-нибудь зацепку, любое, самое крошечное доказательство того, что он вообще существовал, что он не был сном или коллективной галлюцинацией. Но лес был чист. Слишком чист. Как тот злополучный, противоестественно стерильный рюкзак. Он был пустым, вымытым, будто после него прошлись гигантским ластиком, стирая не только человека, но и сам факт его присутствия.
И именно в этот момент, когда отчаяние достигло своей критической массы и грозило взорваться тихим, внутренним апокалипсисом, грянул гром с совершенно неожиданной, бытовой, убийственно банальной стороны.
***
Это был обычный, ничем не примечательный вторник. Вернее, он был таким до той самой секунды, пока Ваня не зашёл за Алией и Алиной, чтобы вместе идти в школу на очередной, бессмысленный теперь урок. Дверь им открыла их мать, Лидия Аркадьевна. Её лицо, обычно такое ухоженное и спокойное, было серым, осунувшимся, а глаза — красными и опухшими от бессонных ночей или слёз, которые она, видимо, проливала в одиночестве.
— Девочки, — её голос дрогнул, сорвался на хрипоту. — Ваш отец… У него… Его переводят. Срочно. В Хабаровск.
В тесной, заставленной коробками прихожей воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик. Алия стояла, не двигаясь, уставившись на мать взглядом, в котором смешалось недоверие, ужас и зарождающаяся ярость.
— Что? — это было не слово, а выдох, полный ледяного воздуха.
— Командировка. Длительная. На год, как минимум. Нас всех. Мы… мы уезжаем. Послезавтра.
— Послезавтра? — прошепелявила Алина, её глаза стали огромными, по-детски испуганными блюдцами. — Но… Женя… Мы не можем его бросить! Мы не можем уехать сейчас!
— Мы не бросаем! — голос Лидии Аркадьевны внезапно сорвался на крик, в котором слышались и растерянность, и вина, и собственная, изматывающая боль. — Милиция ищет! Добровольцы ищут! Всё село ищет! Что мы можем сделать, чего не делают они? Сидеть здесь и ждать, пока твой отец потеряет работу? Пока мы все погрязнем в этом… этом вечном кошмаре, который не кончается?!
— Это не кошмар! — взорвалась Алия, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Он где-то здесь! Я люблю его! Мы не можем просто взять и уехать, как будто ничего не было!
— А если его уже нет в живых? — жестко, безжалостно, отрезала мать. И тут же, увидев, как белая маска смертельной обиды и боли сползла на лица дочерей, попыталась смягчить удар, сделать его хоть немного человечнее. — Простите. Я не это… не это хотела сказать. Но мы должны быть реалистами, девочки. Жизнь… она не останавливается. Даже здесь. Даже сейчас.
Ваня стоял в дверном проёме, чувствуя себя абсолютно лишним, чужеродным телом в этой семейной драме. Он видел, как по щеке Алины скатилась единственная, тяжёлая слеза и упала на пол. Видел, как сжались в белых костяшках кулаки у Алии. Видел, как беспомощно, по-старушечьи всхлипывает их мать, уткнувшись в ладони. Это был не просто отъезд. Это был крах. Крах последних надежд, крах их маленького, хрупкого братства, которое казалось таким нерушимым.
Следующие два дня пролетели в каком-то сюрреалистичном, кошмарном хаосе. Упаковка вещей в картонные коробки, беготня по инстанциям для оформления документов, закрытие бесчисленных формальностей. Ваня и Гриша помогали, чем могли — таскали тяжёлые коробки с книгами, разбирали мебель, молча слушая, как в соседней комнате рыдают девчонки. Но делали они это молча, как запрограммированные автоматы, их движения были резкими, угловатыми. Воздух в доме был густым от невысказанных обвинений, от боли, от предстоящего расставания, которое все чувствовали, как ампутацию.
Наконец, настало то самое утро отъезда. Во дворе, под низким, свинцовым небом, стояла загруженная под самую завязку машина отца — старенькая «Волга», которой, казалось, и до Хабаровска-то не доехать. Последние коробки, чемоданы, свёрнутые в рулоны ковры. Отец девочек, обычно такой бодрый, решительный, неунывающий инженер, выглядел постаревшим на десять лет, сгорбленным. Он избегал смотреть в глаза Ване и Грише, пожимал им руки быстро, сухо, будто боясь заразиться их горем или оставить на них частичку собственной вины.