Алия вышла из дома последней. Она была смертельно бледна, но совершенно, неестественно спокойна. На ней была та самая, растянутая серая кофта Жени, которую она теперь, видимо, не собиралась снимать никогда. Она подошла к Ване. Гриша, поняв, отошёл в сторону, к забору, давая им проститься наедине.
Они стояли друг напротив друга, как два солдата перед последней, безнадёжной битвой. Ваня искал в её глазах хоть что-то — боль, гнев, отчаяние, прощание. Но её глаза были пусты. Как два высохших, засыпанных песком колодца. В них не было ничего. Ни слёз, ни упрёков, ни надежды. Казалось, все чувства в ней действительно выжгла дотла паяльной лампой горя, оставив лишь холодный, безжизненный пепел.
— Ну, вот и всё, — тихо сказала она. Её голос был ровным, плоским, как поверхность мёртвого озера.
— Аля… — начал Ваня, но слова застряли у него в горле, превратившись в беззвучный, бесполезный ком. Что он мог сказать? «Держись»? Это было бы чудовищным издевательством. «Мы справимся»? Они уже не «мы». «Я буду писать»? Слова были слишком малы, слишком ничтожны для той пропасти, что разверзалась между ними.
— Ты остаёшься, — констатировала она, не как упрёк, а как констатацию погоды. — Ты и Гриша. Вы здесь. В эпицентре.
Она медленно повернула голову и посмотрела куда-то за его плечо, в сторону той самой, вечно темнеющей на горизонте зубчатой стены леса Меднис. В её взгляде не было ненависти к этому месту. Было нечто худшее — холодное, безразличное понимание.
— Найди его, — сказала она, и в её голосе, впервые за эти две недели, прозвучала нечеловеческая, ледяная твёрдость, от которой по спине побежали мурашки. — Или станешь следующим.
Она не сказала это как угрозу или предупреждение. Это был приговор. Констатация неумолимого закона природы. Ты остаёшься в эпицентре заразы — либо ты найдёшь противоядие и победишь её, либо она растворит и тебя, как растворила Женю.
Потом она обернулась, не дав ему ничего ответить, не позволив ему коснуться её руки, и села в машину. Дверь захлопнулась с глухим, финальным звуком, похожим на удар крышки гроба. Алина, плача, прижавшись лицом к стеклу, смотрела на них из окна, маленькая, потерянная и беззащитная, как птенец, выброшенный из гнезда.
Машина тронулась. Сначала медленно, нехотя, потом набрала скорость, подпрыгивая на колдобинах. Она оставила за собой шлейф едкой, серой пыли, который медленно поднимался в неподвижном, утреннем воздухе и так же медленно, нехотя, оседал обратно на землю, покрывая всё тонким слоем праха.
Они стояли — Ваня и Гриша — посреди пустынной, внезапно осиротевшей улицы, и смотрели, как тает вдали серое облако. В ушах у Вани всё ещё гудели, отдаваясь эхом в пустоте, последние слова Алии. «Или станешь следующим». Они висели в воздухе, как незримая, отравленная эпитафия на могиле их общего прошлого, их дружбы, их детства, которое теперь окончательно и бесповоротно кончилось.
Гриша первым нарушил это давящее, торжественное молчание. Он тяжело, с усилием вздохнул, будто воздух стал густым, как сироп, и повернулся к Ване. В его глазах не было ни надежды, ни отчаяния. Была лишь усталость до самого дна души и какое-то твёрдое, необсуждаемое решение.
— Пошли, — сказал он просто, голос его был хриплым от пыли или от слёз, которые он не пролил. — Здесь делать нечего.
Они пошли по улице, и их шаги отдавались гулко, одиноко в непривычной, гробовой тишине. Дом, где ещё вчера кипела жизнь, где пахло чаем и звучали споры, стоял теперь с закрытыми наглухо ставнями, мёртвый и пустой, как склеп. Казалось, сама деревня Шафран, потеряв ещё часть своей плоти и крови, выдохнула в последний раз и съежилась, готовясь к долгой, беспробудной спячке.
Ваня чувствовал себя так, будто ему ампутировали часть самого себя без анестезии. Сначала Лена, вырванная с корнем. Потом Женя, растворившийся без следа. Теперь — Алия и Алина, отъехавшие в дымке пыли. Он остался один. Нет, не совсем один. С Гришей. Но Гриша был… Гриша был частью этой загадки, частью этого леса, частью этой всепоглощающей тишины, что их теперь окружала и медленно, неумолимо сжимала кольцо.
Они дошли до привычной развилки, где их пути расходились — Ваня налево, к дому бабушки, Гриша направо, к своему двору. Гриша остановился, засунув руки в карманы рваных джинсов.