Но судьба, представшая в лице бледных, разочарованных до глубины души родителей, распорядилась иначе.
Вместо долгожданной вольницы — ссылка.
Название звучало как приговор, как название болезни, как что-то из учебника истории про места, куда ссылали декабристов: деревня Шафран. Глушь. Конец света. Даже не точка на карте — так, бледная крапинка, которую и не заметишь, если не присматриваться. Он слышал это название всего несколько раз в жизни — от мамы, когда она вспоминала детство, от бабушки, когда звонила по праздникам. И вот теперь оно стало его адресом. Его тюрьмой.
«Я не маленький, мог бы и один пожить, блин», — бубнил он про себя, сжимая кулаки в карманах рваных джинсов. Ткань на коленях была протёрта до белых ниток, и он машинально тёр большим пальцем дырку — привычка, появившаяся за последние недели. Он смотрел, не видя, на мелькающие за окном поля, сменяющиеся редкими перелесками, и думал о том, как несправедливо всё устроено. Почему одним всё, другим — ничего? Почему он, а не кто-то другой? Почему именно сейчас?
Но причина была веской. Позорно веской.
Драка.
Вспомнилось всё как сквозь плотный, отравленный туман — так вспоминают аварию: урывками, фрагментами, без чёткой последовательности. Глупая, подростковая перепалка в спортивной раздевалке после физры. Запах пота, хлорки и резиновых кед. Макс — гнилозубый, вечно липнущий ко всем со своими шуточками, из тех, кто смеётся громче всех над собственными шутками, даже когда никто не смеётся. Он стоял, поигрывая ключицей, и, криво ухмыляясь, цедил сквозь зубы — тихо, чтоб слышал только Ваня, но с расчётом на публику: «Че лыбишься, Ванёк? Или я тебе нравлюсь? Ты ж у нас по мальчикам, да? Говорят, ты гей». И это «гей» — короткое, плевком, с такой брезгливой, самодовольной интонацией, будто он только что изрёк истину в последней инстанции. Ваня не помнил, что ответил — что-то резкое, злое, — но слово уже упало на сухую, готовую вспыхнуть траву.
Макс бросился первым — широко, неуклюже, по-деревенски замахнувшись правое плечо. Дыхание у него было шумное, с присвистом, как у кузнечных мехов. Удар должен был прийтись в скулу, но Ваня увернулся с какой-то звериной, пугающей самого себя лёгкостью. Тело среагировало раньше, чем мозг, — будто оно знало наперёд каждый жест противника, каждый микрон движения, будто внутри включился какой-то древний, охотничий инстинкт...
Последовал короткий, точный удар в солнечное сплетение — Ваня сам не понял, как рука оказалась там. Макс согнулся пополам с булькающим, нечеловеческим выдохом, как пробитый мех с водой.
А потом... потом накрыла волна.
Слепая, всесокрушающая, сладкая в своей абсолютности ярость. Такого с ним раньше не бывало. Это не было похоже на обычную злость — ту, что вспыхивает и гаснет, как спичка. Это была холодная, расчётливая, почти ритуальная ярость. Он не слышал приглушённых криков вокруг — а кричали, он потом узнал, многие. Не чувствовал боли в собственных костяшках, уже стёртых в кровь о чужой подбородок, скулы, рёбра. В голове стучал лишь один древний, первобытный ритм — не мысль даже, а пульс: «Либо ты, либо он. Либо ты, либо он».
Он бил и бил, пока тело под ним не обмякло окончательно.
Очнулся от рывка. Двое старшеклассников, бледные как полотно, с перекошенными от ужаса лицами, оттаскивали его за плечи. Он вырывался, рычал, не узнавая собственного голоса, а потом вдруг увидел. Серёжка лежал на кафельном полу раздевалки — неестественно маленький, скрюченный, неподвижный. Лицо превратилось в кровавую маску. Из разбитого рта вытекала тонкая струйка слюны, смешанной с кровью.
Ужас — холодный, липкий, тошнотворный — сковал его изнутри, как вода сковывает лёд. Он посмотрел на свои руки и увидел, что они дрожат. Костяшки были разбиты в мясо, под ногтями запеклась чужая кровь. Он едва не стал убийцей. Ещё один удар — и мог бы стать.
Дальше — бесконечные, унизительные кабинеты. Школьный психолог — полная женщина с одышкой и вечно вспотевшим лбом, задававшая вопросы так монотонно и заученно, будто читала их из методички: «Что ты чувствовал в этот момент?», «Понимаешь ли ты последствия?», «Часто ли у тебя случаются вспышки неконтролируемой агрессии?». Какие-то сонные районные специалисты из опеки, заполнявшие бумаги. Мама — бледная, постаревшая за эти дни на десять лет, не плакавшая, но смотревшая на него так, будто впервые увидела. Отец — молчаливый, с тёмными кругами под глазами, куривший одну за другой на балконе. Их одинаковые вопросы, их вздохи, их перешёптывания по ночам, когда они думали, что он спит.