— Завтра? — спросил он. Вопрос повис в воздухе, лишённый всякого контекста. Завтра что? Искать? Ждать? Существовать?
Ваня посмотрел на него. На его веснушчатое, осунувшееся лицо, на тёмно-зелёные, как хвоя, глаза, в глубине которых он до сих пор, после всего, не мог разглядеть дна.
— Завтра, — кивнул Ваня. Потому что делать больше было нечего. Потому что поиски — это всё, что у них осталось. Единственный смысл, единственное действие, которое удерживало их от того, чтобы лечь на землю и позволить пыли засыпать себя живьём. Завтра они снова пойдут в лес. И послезавтра. И до тех пор, пока лес не отдаст им их друга или не заберёт их самих. Альтернативы не было.
Глава 25: Она
Утро начиналось не с тайн, а с быка по кличке Буян, который норовил удрать в картофельное поле. Оно начиналось с росы, хлюпающей в кирзовых сапогах, и терпкого запаха полыни, прилипшей к штанинам. Пока Шафран ещё спал, затянутый сизым предрассветным маревом, Гриша уже выгонял колхозное стадо на пастбище у Чёртова Лога. Это была его обязанность, вписанная в уклад так же прочно, как узлы на верёвке. Никакой мистики, только рутина: свистнуть, щёлкнуть прутом по воздуху, покричать на отбившуюся телочку. Ваня, просыпаясь и глядя в запотевшее окно, иногда видел его вдалеке — одинокую, чуть сгорбленную фигуру в рваной телогрейке на фоне размывающегося розового неба. Существовало что-то гипнотически умиротворяющее в этом зрелище: тот, кто знал тропы кошмаров, безмятежно следовал за мычащей гурьбой, отгоняя оводов и думая о чём-то своём. В эти часы Гриша казался самым обычным парнем с Волковских хуторов. Просто Гришей. Не хранителем, не дверью, а деревенским пастухом с веснушками и вечно отстранённым взглядом, будто прислушивающимся к чему-то за гранью слышимого.
Он возвращался к полудню, пропахший парным молоком, солнцем и пылью, и они с Ваней молча пересекались у общего колодца-«журавля». Гриша, зачерпнув жестяным ковшом ледяной воды, с шумом умывался, смывая с лица и рук налёт обыденности, прежде чем вновь погрузиться в их общую, липкую пучину необъяснимого. Вода стекала с его веснушчатых скул ручьями, и на мгновение Ваня ловил себя на мысли, что смотрит на абсолютно чужого человека, маску, под которой скрывается неведомая древность.
Именно после одного такого, ничем не примечательного утра всё и перевернулось окончательно.
Днём они по наводке Влада, одного из бывших друзей Гриши, отправились к заброшенному сельскохозяйственному техникуму на самой задворках Шафрана. Влад, хоть и дулся на Гришу, но новость принёс — шепнул на перемене, брезгливо морщась, будто говорил о чём-то заразном. Здание из серого, обшарпанного силикатного кирпича стояло, словно выпотрошенный каменный великан, с глазницами выбитых окон и провалившейся в нескольких местах шиферной кровлей. Местная шпана и залётные бомжи облюбовали его для своих сходок, и кто-то из них, проникая вглубь, нашёл на втором этаже, в бывшем кабинете физики, странную вещицу. На пыльном демонстрационном столе, среди сломанных реостатов, застывших в стеклянных колбах странных химических осадков и ошмётков проводов, лежала зажигалка. Не обычная, а дорогая, турбинная, с гравировкой в виде падающей кометы. Такую же, с синим корпусом, Ваня не раз видел в руках у Жени — тот щёлкал ею, когда нервничал или глубоко задумывался. Рядом, в толстом слое пыли на столе, кто-то прочертил пальцем неровную стрелку, направленную в тёмный угол помещения, где громоздилась куча хлама — старые парты, сломанные стулья, кипы пожелтевших газет.
Сердце Вани ушло в пятки, а потом забилось где-то в горле, учащённо и гулко. Они с Гришей, не сговариваясь, молча принялись разгребать груду. Пыль стояла столбом, въедаясь в лёгкие. И под рассыпающимся от времени клочком обоев с розочками, под опрокинутой табуреткой, они нашли. Небольшую, потрёпанную, в коленкоровом переплёте тетрадь в клетку. На обложке, выведенным химическим карандашом, стояло одно слово: «НАБЛЮДЕНИЯ». Почерк был знакомым, угловатым, безошибочно лениным.
Они не стали изучать находку там, в мрачном, пропахшем крысиным помётом, плесенью и отчаянием здании. Схватив тетрадь, как горячий уголь, они почти бегом пустились назад, в дом Гриши, подальше от этого каменного склепа. По дороге, когда они уже выскочили на пыльную просёлочную дорогу, их окликнул звонкий, пронзительный голос:
— Гриш! Постой-ка!
К ним, перепрыгивая через лужи, подбежала Соня, дочка местного механизатора. Худая, как тростинка, девочка лет тринадцати, с двумя вечно растрёпанными рыжими хвостиками и восторженными, огромными глазами цвета июльского неба. Которая, как всему Шафрану было доподлинно известно, с первого класса тайно, а теперь уже и явно, по-щенячьи преданно, была влюблена в Гришу. Она всегда заливалась маковым румянцем при его виде, подбегала поделиться какой-нибудь ерундой — найденным пёрышком сойки, свежей сплетней из школы, пирожком с ливером от мамы.