— Гриш, привет! — она запыхалась, сияя на него взглядом, полным безраздельного обожания, совершенно не замечая Вани. — Мама пироги с капустой и яйцом пекла, я тебе кусочек отгрызла, самый краешек с хрустящей корочкой! — она лихорадочно полезла в карман своей ярко-розовой курточки и протянула завёрнутый в промасленную салфетку свёрток.
Гриша на мгновение замер, и Ваня, стоя сбоку, ясно увидел в его глазах странную, быстро сменившую друг друга гамму — мгновенную, искреннюю досаду, затем глубокую, бездонную усталость и в конце — какую-то почти древнюю, отеческую снисходительность, будто он смотрел не на девочку-подростка, а на наивного мотылька, бьющегося о стекло.
— Сонь, не сейчас, — его голос прозвучал резче, суше, чем он, вероятно, намеревался. В нём не было злости, только непреодолимая дистанция. — Дела. Серьёзные.
Лицо девочки, сиявшее секунду назад, помрачнело, как если бы тучка набежала на солнце. Глаза её, такие ясные, вдруг наполнились обидой и непонятливостью.
— А что за дела? Можно я с вами? Я тихонечко, я не помешаю! — она сделала шаг вперёд, и в её позе, в вытянутой шейке была вся щенячья, безрассудная преданность.
— Нельзя, — отрезал Гриша, и в его голосе прозвучала окончательность стальной двери, захлопывающейся на замок. Он даже не взглянул на её раненое, поникшее выражение, просто резко развернулся и зашагал дальше, крепче прижимая к груди свёрток с тетрадью.
Ваня, застигнутый врасплох этой маленькой драмой, на ходу неуверенно кивнул Соне, пытаясь как-то смягчить удар, передать взглядом что-то вроде «не принимай близко, у него свои проблемы». Но Соня уже отвернулась, сжимая в маленьком кулаке свой несчастный, ненужный пирог. Её увлечение Гришей было настолько чистым, прозрачным и наивным, что на его фоне вся их история с исчезновениями, тёмными лесами и спящими богами казалась грязной, извращённой и чудовищно неестественной. Она любила пастуха с веснушками, а он… он был чем-то другим. Хранителем ворот. И Ваня вдруг с леденящей ясностью понял, что Гриша отталкивает её не потому, что она надоела, а потому, что боится. Боится, что её чистая, простая любовь, как солнечный луч, высветит ту бездну, что скрывается под его веснушками.
***
Дома, в своей маленькой комнатке с обоями в мелкий синий цветочек, Гриша щёлкнул щеколдой на двери. Звук был громким, финальным в тишине. Ваня, не решаясь сесть, прислонился к притолоке, всё ещё чувствуя холодок находки на своей коже. Гриша же, казалось, весь его утренний покой, вся дневная собранность испарились, оставив после себя лишь голые нервы. Он был натянутой до предела струной, вот-вот готовой лопнуть.
И тогда, с неожиданной, почти яростной резкостью, он швырнул свёрток с тетрадью на грубо сколоченный деревянный стол. Тетрадь грузно шлёпнулась о столешницу, подняв маленькое облачко пыли, закрутившееся в луче заходящего солнца.
— Лена не была параноиком, — его голос дрожал, срываясь на низких, хриплых нотах, в которых бушевала целая буря. — Она всё видела. Всё понимала. И перед тем как… уйти, она спрятала это. Я нашёл её дневник… не в лесу. На нашем чердаке. Месяц назад.
Ваня медленно, как во сне, протянул руку и притянул к себе тетрадь. Коленкор на обложке был шершавым, потёртым на углах. Он открыл её. Страницы были исписаны тем самым узнаваемым, угловатым, стремительным почерком Лены. Но это были не просто записи. Это был отчаянный, бесстрастный крик исследователя, тонущего в океане безумия, пытающегося зашифровать последнюю правду.
«12 апреля. Наблюдение № 17. Объект: «Страж» (условное обозначение Г.В.). Контакт у болотной топи, район старой плотины. Время: 04:30. Туман густой, обволакивающий. Он не ходит. Он скользит. Тени для него — не преграда, а среда. Он смотрит на меня. Не глазами. Глазные яблоки присутствуют, но за ними… пустота. Или переполненность. Он смотрит этой пустотой, и в ней, как в чёрном зеркале, отражаются обрывки образов: спираль галактики, трещина на панцире жука, узор моего собственного капилляра на сетчатке. Он не злой. Зло — человеческая категория. Он… индифферентный проводник. Как громоотвод».
Ваня перелистнул страницу, и пальцы его стали влажными. Далее шли зарисовки — небрежные, но исполненные жуткой, болезненной выразительности. Искажённые, словно отражённые в воде лица односельчан, тени с слишком длинными, многосуставными конечностями, контуры того, что могло быть спрутом или разветвлённой нервной системой гигантского существа.