— Какую функцию? Собирать для Неё души, как урожай? — в голосе Вани зазвучала не ярость, а горечь полного краха, крушения всех иллюзий.
— Нет! — Гриша резко выпрямился, и в его глазах, таких знакомых и таких чужих, вспыхнул тот самый, холодный, нечеловеческий огонь, отблеск колоссального сознания за ними. — Моя роль — буфер! Амортизатор! Чтобы Её сны не прорвались в деревню сплошным цунами! Чтобы аномалии оставались локальными, управляемыми! Женя… Лена… они не жертвы охоты. Они… — он запнулся, подбирая слова, которые могли бы описать неописуемое, — они были слишком громкими сигналами. Слишком любопытными. Они фокусировали на себе Её внимание. Нарушали тишину. Я не собирал их. Я… я пытался их отвести, отвлечь, затушить их любопытство! Но я не могу идти против Её фундаментального интереса! Если Она обратила внимание — я бессилен. Я могу только наблюдать и… и направлять последствия в наименее разрушительное русло.
Он умолк, тяжело дыша, словно только что выплеснул наружу исповедь, которую копил не годы, а, как ему казалось, вечность. В комнате запахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — озоном после грозы, металлом, холодом глубин.
— А теперь ты знаешь, — тихо, почти с облегчением, добавил он. — Теперь ты знаешь, кто и что стоит рядом с тобой. И что скрывается за спиной у этого «кто».
Ваня смотрел на него — на этого парня, с которым он делил хлеб и страх, с которым смеялся над глупостями, с которым искал пропавшего друга в лесу-чреве. На существо, которое было живым проводом в мозг спящего бога. На Страж-буфер, который был и тюремщиком, и самым главным заложником. И он понял, что Лена была права до последней запятой. Бежать бесполезно. Как она написала, они жили внутри этого бога. Его сны были их небом и землёй. Бежать было некуда, кроме как в другие сны того же Спящего.
Оставалось только одно — понять правила этой чудовищной игры до конца. Или попытаться изменить их, зная, что противник — сама реальность.
Он поднял дневник Лены, и его пальцы ощущали шершавость бумаги, на которой была выведена их общая гибель.
— Она писала, что ОНА просыпается. Или переворачивается. Что это значит на практике, Гриша? Что будет?
Гриша отвернулся, снова уткнувшись лбом в холодное стекло, за которым уже почти ничего не было видно, только сгустившаяся, живая тьма леса-тела.
— Это значит, — прошептал он так тихо, что Ваня едва расслышал, — что баланс нарушен окончательно. Голос замолчал. Страж… погиб. И я не знаю… я не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы Её удержать, когда Она в следующий раз повернётся во сне. Может, Она просто смахнет Шафран, как соринку с одеяла. И даже не заметит.
И в его словах не было угрозы. Была лишь простая, безразличная констатация геологической правды.
Глава 26: Я и ты
Давление, копившееся неделями, стало физическим. Оно висело в воздухе комнаты, густое, как сироп, и тяжёлое, как свинцовый колокол. Каждый вдох давался с усилием, каждый взгляд был заряжен невысказанным. После прочтения дневника Лены прошло несколько дней, но время словно остановилось. Они существовали в состоянии подвешенной агонии, каждый переваривая откровение в одиночку, как яд, от которого нет противоядия. Ваня ловил на себе взгляд Гриши — уже не просто друга, а существа, проводника, живого синапса в мозгу спящего божества — и видел в нём не отчуждение, а новую, пугающую глубину, какую-то щемящую нежность, смешанную с древней скорбью. А Гриша, в свою очередь, следил за Ваней с тихим, почти болезненным вниманием хирурга, наблюдающего за единственным пациентом в палате, боясь, что тот вот-вот растворится в воздухе, как Женя, превратившись в очередной шёпот в архивах Леса.
Они продолжали встречаться, но ритуал поисков умер. Встречи теперь были лишены цели, а значит, и надежды. Они бесцельно бродили по задворкам Шафрана, сидели на гнилых досках полуразрушенной пристани, молча наблюдая, как река Шумная несёт мутные воды и ошмётки прошлого. Эти прогулки были не поиском, а отсрочкой. Молчаливым признанием того, что следующей и последней точкой на их внутренней карте может быть только одно место — само сердце тьмы, пульсирующая сердцевина леса Меднис, тело Спящей.
Однажды Гриша не пришёл на их условленное место у старого вяза на краю поля. Ваня, почувствовав холодный, тревожный укол под рёбрами, почти побежал к его дому. В сенцах пахло картошкой и свежим хлебом — тётя Марья, его «мать», пекла. Она встретила Ваню усталой, но тёплой улыбкой.